Пешка

Для него я не друг. Не шурин, не сосед, не почитатель таланта, не фанат шахматного короля. “Прошёлся к окну. Стоял 17 сек.” Для него я — уши. И он знать не знает о моём существовании (а иначе и быть не может, я же профи). Неделю сижу за стеной, в метре от него. Стенографирую каждое его движение, слово, шуршание одежды. “Взбил подушку. Откашлялся. Открыл книгу.” Вальтер Херц. Подходящее имя, наше… Пахнет оружием и пробитым сердцем. По нему текут все бабы Союза, а Бюро подозревает, что он связной важного агента. Мне нельзя называть его по имени. Для меня он — «объект». Передо мной веером раскиданы его фото. На чемпионате: сидит, поглаживая тонкими пальцами фигурку ферзя, которым только что пожертвовал. На улице: улыбается бабам, сующим ему рублёвую купюру, чтобы он расписался — больше бумаги при себе нет. Конечно, их тут же возьмут, а купюру изымут. В ресторане: крупный план, светлые глаза в густых коровьих ресницах — умные, но с шальной чертовщинкой, с потрохами выдающей неистовый темперамент эксцентрика. “Перелистнул двадцать третью страницу. Пробормотал «Die ist echt strohdumm!» (Вот тупица!)” Ещё четыре фотографии однородного содержания. Голый мужчина в вычурных позах сношается с другими мужчинами. Действующий чемпион мира по шахматам Вальтер Херц — педераст. Ходят слухи, что он часто снимается в немецком порно. Просто так, ради извращённого удовольствия. Адвокаты, мол, не успевают изымать компромат. “Отложил книгу (отшвырнул). Зевнул.” У него поджарое тело с длинными ногами и судя по фото гибкое, как у кошки. Член возбуждён настолько, что прижат к животу. Соски удивительно маленькие, будто на грудь шоколадом капнули. Мой «объект» выглядит одновременно стеклянно-хрупким и сталисто-жилистым — не разломать, не разорвать, хоть как сминай. “Объект включил бра. Выключил. Включил.” Напрягаюсь, сосредотачиваюсь. В бра установлен наш жучок, а «объект» кто угодно, только не дурак. Стоп… Нельзя восхищаться, ни в коем случае не терять беспристрастность. В наушниках послышалось бряцанье и вкрадчиво прожужжала “молния”. “Расстегнул ремень. Расстегнул ширинку.” Три дня он мне снится. Такое бывает, когда концентрируешься на сложном объекте. А этот один из самых сложных. Постоянно в движении, вечно что-то бормочет — будто нарочно пытается максимально усложнить мне жизнь. Вчера приснилось, будто стена исчезла. И он подошел, долго смотрел на меня умными лучистыми глазами. А потом я его поцеловал. Я. Его. Потому что хотел. До изнеможения, до полного безумия. Он отвечал так, что я проснулся в стонах и с мокрыми трусами. Хорошо, что Бюро пока не умеет ставить прослушку на сны. “Вынул половой орган. Сказал «Jetzt werde ich dir in den Arsch treten» (Сейчас я задам тебе жару)” Внезапно прошивает позвоночник. Чую всеми нервами — он это мне говорит. И бра переключал не просто так. Сообщал мне — “приём-приём”. Я это тоже должен протоколировать. Автоматическая ручка замирает. Меня снимут с объекта. Это жирное пятно. Неважно кто виноват, что «объект» меня засёк. Уши должны быть незаметными, чтобы у объектов не возникало чувства, что за ними следят. И не важно, что мой просто слишком умный или осведомлён о методах Бюро. Для меня это конец. Поэтому ручка вновь зашуршала по линованной бумаге. “Начал онанировать одной рукой. Другой рукой расстёгивает рубашку” Нас обучали методам, чтобы не допускать полового возбуждения и эрекции. Но мне некогда — я не успеваю записывать все его стоны, вскрики, чавкающие влажные движения кулаком. Тонкие нервные пальцы, охватывающие искривлённый вверх член, как у курносого Буратино. С меня пот льёт градом. Кровь, которая вроде бы должна прилить к до боли распухшему херу в тесных брюках, бухает в ушах, мешая слышать малейшие нюансы. Мешая мне РАБОТАТЬ! “Говорит «Du hast einen Riesenschwanz, stimmt's?» (У тебя огромный член, правда?)” Что ж ты творишь, чёртова фашистская кукла… Руки дрожат. Если кто увидит, что почерк сбился, ко мне будут вопросы. Постоянно облизываюсь, пытаясь избавиться от густо налипшего на губы вкуса слегка картавящего голоса, проталкивающего в наушники грязные непристойности, как крупную головку в тугое очко непорочной жопы. …Если прямо сейчас стена исчезнет, я смогу, не вставая со стула, коснуться его мокрого от пота лба, сунуть пальцы прямо в его горячий рот… Одной рукой чувствовать, как рождаются все эти бесстыжие слова, а другой — тут же их стенографировать. “Онанирует 1 мин 48 сек. Говорит «Fick mich, fick mich wie eine Schlampe!» (Трахни меня, трахни как шлюху!)” …А если он закинет свободную от хлюпающего члена руку за голову, то сможет расстегнуть мне брюки и обхватить мой хер своими изящными длинными пальцами, такими сильными, что он однажды в ярости сломал ими костяную фигурку короля, когда его обыграл тот индиец. “Онанирует 4 мин 15 сек. Стонет. Вскрикивает без слов.” Его глухие хриплые стоны поджигают на мне одежду. Сквозь адское пламя еле различаю, что пишу. Скрипит кровать. Видимо, его тело коверкает спазмами. “Онанирует 5 мин 34 сек. Кричит «Oh, ergieße dich in mir!» (Кончи в меня!)” Сдираю с себя проклятые наушники, бросаю ручку и шатаясь как пьяный вламываюсь к нему. Вламываюсь в него и выполняю его мольбу — кончаю внутрь, бешено вытрахиваю всего себя, наполняю его потаскушечью жопу собой до краёв… Мне всё равно, что со мной сделают. Наконец и я понял, что значит — отдать жизнь в обмен на ЭТО. Всего за один раз… …Разумеется, я ничего такого не делаю. С мокрым пятном на брюках плетусь в душ и встаю под ледяную воду, без сил привалившись к стене. Возможно я рыдаю, а может слёз нет, и меня заливает кровью от разбитого сердца. Сердца, простреленного насквозь Вальтером Херцем — самой умной сукой на планете, которая играет в людишек, как в свои блядские шахматы.