С новым счастьем!

Зима развернулась широко, во всё своё холодное могущество. Серебристый колючий снег выстилал толстым ковром улицы, надел на железные крыши домов белые пушистые шапки, серо-зелёный лёд запер крепким панцирем волны неспешной Невы вместе с беспокойным Финским заливом. Морозный воздух обжигал всё внутри, стоило его только вдохнуть, впустить в себя. Над перроном прокатился протяжный свист паровоза, из-под него выскочили белые клубы пара. Проводники открыли двери вагонов и наружу, как горох, высыпались одетые в шубы и пальто пассажиры. На перроне стало тесно. — Как будто в прошлой жизни был здесь… Однако, мало что изменилось. — кутаясь в шарф и сильнее натягивая шапку промолвил Иван, как только он ступил на платформу. Декабрь 1945 года он проводит в родном Ленинграде, бывшем некогда царственным столичным Санкт-Петербургом и бушующим революционным Петроградом. Рокотов помог спуститься Свете из вагона, а за ней и Сан Санычу, который уже как месяц официально был их со Светой сыном. Но парень пока к этому не привык, всё, как и прежде, звал их «Иван Григорьевич» и «Света». Но его никто не торопил, не заставлял звать их иначе. Из толпы навстречу приехавшим шагал мужчина в серой генеральской шинели и папахе. За ним следом спешил солдат; шаг у генерала был широкий. Чуть выглядывавшее из облаков зимнее солнце пролило лучи на серебристые погоны генерала — узорное плетение украшали золотистый щит с мечами и большая вышитая генерал-майорская звёздочка. Генерал, протиснувшись сквозь напирающих людей, поравнялся со стоявшими у вагона Иваном, Светой и Сашей. — Ну здравствуй, Иван! Давно мы с тобой не виделись! — сняв черную кожаную перчатку, протянул к Рокотову руку генерал улыбаясь. — Здравствуй, Коля! — со вздохом ответил Рокотов, — Действительно, давно не виделись. — он крепко сжал протянутую ему ладонь Мирского. Пришедшее три с половиной недели назад приглашение от Мирского оказалось весьма неожиданным. Неожидано для Ивана, но очень радостной новостью это стало для Светы. Рокотова не отпускали обиды прошлого, умноженные ещё и войной, поэтому по началу ехать на новогодние каникулы в Ленинград он совершенно не желал, думал даже отказаться. Но увидев, как рада телеграмме жена — решил принять приглашение. В конце концов, Николай её брат, разве может он из-за своих обид запрещать Свете общаться с ним, тем более отказать во встрече! Не может. И поэтому сейчас они все стоят здесь, на перроне ленинградского вокзала. — Светка! Сестрёнка моя! Как же я по тебе соскучился! — Мирский был невероятно рад спустя два года увидеть сестру. Он крепко обнял её и расцеловал уже румяные от мороза щёчки. Света не меньше брата радовалась встречи, последнее письмо от него было на прошлый новый год. А теперь — он пригласил её, Ивана и даже Сашку к себе в гости, отметить вместе наступление нового 1946 года. — Здравствуй, Саша, Александр! — Николай поприветствовал и Сашу. — Здравствуйте! — чуть робее от вида Николая произнёс Саша. — Будем знакомы, — он протянул ему свою ладонь, — Николай Трофимович Мирский, брат Светланы Петровны, как я понимаю, теперь твоей мамы. Сан Саныч чуть неуверенно пожал руку Мирского, кивнул и затем ответил: — Ну… Да. — ему всё ещё было непривычно называть Свету «мамой» и от этого не произносил слово. Николай Трофимович был в весьма хорошем расположении духа от встречи, он улыбался и говорил от этого мягко, размеренно и совершенно не в тоне генерала. Саша же держался ближе к Свете, к Николаю присматривался. Он очень неожиданно для себя за месяц обрёл новых родственников, которые к его большому удивлению, совершенно искренне приняли в свою семью, искренне считали сыном, а теперь вот даже племянником. Всё это ему, вчерашнему сироте и беспризорнику, пережившему ужасы оккупации и почти разуверившемуся в людях вокруг, казалось чем-то фантастическим, казалось, что так не бывает в жизни. — Что ж, дорогие мои родственники, пойдёмте в машину, чего на холоде стоять-то, морозиться! Липов, — позвал стоящего за спиной солдата Мирский, — Бери у товарищей их вещи и неси в машину. Солдат козырнул и немедля приступил к исполнению приказа.

***

Квартира Николая Трофимовича была весьма просторной, неплохо обставленной, причем во всех трёх комнатах. Из гостиной в окна была видна замёрзшая Нева и где-то вдалеке, в морозной дымке, виднелися крыши в снежных шапках и укутанные белым шлейфом от тысяч дымоходов. Сквозь эту пелену виднелся и золотистый шпиль храма Петропавловской крепости. Проходя по коридору Света рассмотрела в одной из комнат рабочий стол брата — тот забит документами, книгами и прочей канцелярией. Здесь, да в целом в квартире, совершенно не было ощущения приближающегося праздника, хотя за окном уже конец декабря. — Значит так, Коля, — с хозяйским видом начала Света, стоило ей осмотреть «владения» брата, — Смотрю, заперся ты в своей берлоге, совсем забыв про календарь… — Не забыл, я вас ждал, — тут же нашёл отговорку Мирский, стоявший в дверном проёме и держащий руки в глубоких карманах галифе, — Ёлку ставить интереснее же всем вместе, а не в одиночку. Да, Иван? — он знал, в ком можно найти сейчас поддержку. Рокотов, задумчиво сидевший с газетой в кресле, оторвал взгляд от свежей прессы, поглядел на Мирского, потом на Свету и чуть замешкавшись ответил: — Ну, да… Да. — Вот и я о том же, — широко улыбался Николай, — Завтра можем сходить и всё взять к празднику. — Ладно. Убедил, — лукаво прищурила глаз Света и принялась накрывать на стол ужин пока все мужчины в доме были заняты своими делами — Иван отдыхал в кресле, Саша с интересом разглядывал ленинградские крыши с их четвертого этажа, а брат занимался делами в рабочем кабинете.

***

Новый день был проведён в походах сначала по ёлочному базару, а после по магазинам. Вокруг суетилось людское море предвкушавшее праздник. Иван с Николаем требовательно отбирали новогоднюю красавицу в дом, где она должна будет занять своё почетное место в углу гостиной. Они спорили, тут же мимоходом мирились и внимательно присматривались, обсуждали и забраковывали дерево за деревом. Но в итоге их мнения сошлись на одном самом пушистом и зелёном варианте. Все одобрили. Где-то по пути между магазинами Рокотов с упоением рассказывал о гимназических годах, о том, как перед Рождеством в его семье было принято украшать ель и готовить друг другу подарки. Иван Григорьевич из серьёзного взрослого мужчины, заместителя начальника уголовного розыска Одессы, делался в эти моменты маленьким мальчиком Ваней, он возвращался в своё детство. На Дворцовой, Сенатской, на Мойке и Фонтанке, на Литейном, на Васильевском, в Петропавловской крепости и даже в глухих закоулках и дворах-колодцах всё ощутимее становился наступающий праздник, отводящий всё дальше отгремевшую войну, прошедшую блокаду. Лишь в некоторых местах о былом напоминали уродливые царапины осколков на граните набережных, плитах мрамора, кирпиче стен, напоминали зияющие дыры меж домами и свежая штукатурка на фасадах. Вечером, под теплым обволовакивающим желтоватым электрическим светом, ель, заняв своё почетное место, начала приобретать новогодний вид. Из коробок на ветки взбирались жёлтые, красные, синие и зелёные стеклянные шары. Лучи от ламп играли в них драгоценной россыпью цветных огней. Под елью, среди белого ватного снега, встал Дед Мороз в красной шубе из папье-маше. За столом из цветной бумаги клеил флажки и гирлянды Саша. Мастерил он с большим удовольствием и старанием — он уже плохо помнил когда в последний раз так отмечал праздник Нового года. Всё больше Саша чувствовал себя среди общества Николая, Ивана и Светы родным для них человеком. И всё сильнее он ощущал вокруг себя позыбытые теплоту и уют семьи. Даже вспыхивающие мелкие придирки между Иваном Григорьевичем и Николаем Трофимовичем ему были не противны, напротив — было в этом что-то очень семейное, по настоящему родственное. Последнее колечко из синей бумаги было аккуратно закреплено на длинной бумажной цепочке гирлянды, которая вот-вот должна лечь на широкие лапы ели. Саша бросил на столе кисть в баночку с клеем и взял в охапку свою работу. — Я закончил, мам. И это «мам» так легко сейчас сорвалось с его губ, так непринужденно и просто, словно бы он каждый день по нескольку раз произносил это. Света, которая возилась у ели с игрушечными корабликами, вздрогнула он услышанного в свою сторону. Ей не послышалось? Саша сейчас сказал «мама»? Мама… Она обернулась к Саше, тот неморгая глядел на неё, ошарашенный и удивленный собственными словами, так быстро слетевших с уст. Не менее взволнованно на Сашу смотрел и Иван, который тоже услышал его слова. — Молодец, сынок! Спасибо! — Света с ласковой улыбкой взяла из его рук протянутую ей гирлянду, а после нежной рукой поправила растрепавшиеся волосы Саши. Наблюдавший за этим Рокотов улыбнулся — вот теперь они действительно стали семьёй! Новый год и в правду, время настоящих чудес, волшебства и время, когда свершаются самые заветные мечты.

***

Ель искрилась и мерцала разноцветными огоньками шаров, косматые еловые лапы в своих зелёных, мягких и смолящихся иглах держали маленькие деревянные парусники, держали картонных зверушек, стеклянные шишечки, грибочки и даже самые настоящие конфеты! Их заботливо развесила Света между волнами гирлянд и пестрых флажков. Венчала всё большая алая пятиконечная звезда, установленная Иваном в самом конце коллективного наряжания ели. Хоть хозяин дома и Николай, но Рокотов справедливо был выбран для этого ответственного момента по праву того, что он глава своей, пусть пока и маленькой, но всё же семьи. Мирский ведь всё так же был одиноким генерал-майором юстиции. И всё время пока ёлка преображалась, одевалась в новогодние одежды, Николай отмечал, с какой заботой Иван подавал руку Свете, поддерживал её, когда она привставала на табуреточку чтобы повесить очередную игрушку на ветку. Он видел, как крепко лежали его ладони на её поясе, как обхватывали её, стоило Свете чуть качнуться в сторону. А ещё отметил новые платья у сестры — они все до одного были свободного кроя, на поясе был лишь очень тоненький, узкий ремешок или поясок. Такое платье прекрасно стирало линии её фигуры. А сколько Николай помнил, Света такие платья не носила. А теперь вот — все такие. Цвета и узор ткани только разный. Это удивительное изменение вкусов сестры, а равно как и особое внимание Рокотова к ней, особая забота, то, как он запрещал ей поднимать что-то тяжелее утюга — всё чаще занимало рассуждения Николая. Он чувствовал своим генеральским нутром — эти двое что-то скрывают, меж ними разделена некая тайна, некий их общий секрет. А до Нового Года меж тем оставался лишь день.

***

Из чемоданов и шкафов были вынуты лучшие костюмы и платья. Застелив стол в гостиной, Света отглаживала каждую складочку на рубахах и брюках своих дорогих мужчин — мужа, сына и брата. Мужчины меж тем как всегда — в своих заботах. Николай уехал ненадолго в прокуратуру, Иван пошёл в магазин, а Саша читал что-то из домашней библиотеки Мирского. К полудню, аккурат к обеду, вернулся Рокотов, на плечах вместе погон серебрился снег. За ним в квартиру успел заглянуть трескучий морозный воздух. — Светка, не стой тут в платье! Тебе нельзя на мороз! — закрывая плотнее дверь тут же сказал Иван, стоило жене выйти встречать его. — Всё в порядке, не просужусь! — подхватила она два бумажных свёртка из рук мужа, третий он держал в другой руке, не отдавая. — Это сюрприз, — быстро пояснил Иван, увидев вопросительный взгляд Светы на себе. Больше ничего она спрашивать не стала, поняла для кого предназначался сей сюрприз. Из свёртков на стол в гостиной высыпались рыжие и безумно вкусно пахнущие мандарины, в вазу легла россыпь конфет в пёстрых обёртках. Было и печенье, кусочки рафинада и даже немного шоколада. Город дышал последними часами уходящего сорок пятого года — года Победы, года закончившихся страданий.

***

Большие настенные часы гулко били медью девять часов вечера. Патефон распевал веселые мелодии, под которые хотелось танцевать. Звенели фарфором тарелки, тонким хрусталём — бокалы, приглушённо о белоснежную скатерть стучали ложки, вилки, ножи. Новый год стоял уже в пороге, уже вот-вот он шагнёт в дверь. А ожидаемое новогоднее чудо уже мерцает снежинками, сдуваемых с крыш, струится по морозному колючему воздуху, растворяется в молочных комочках пара и похрустывает под валенками пушистым снегом. Над столом, залитым мягким светом, витал новогодний, праздничный аромат — насыщенный еловый смолистый запах с кислинкой от надорванной шкурки рыжего мандарина. Тот самый запах праздника, всеобщего, абсолютного счастья. В глубоких стеклянных салатниках лежали свеже заправленные салаты, на блюде остывала рыба, а на другом — манила своим видом нарезка из нежно-розовой «Докторской». Между тарелками и блюдами поставлены полные графины. Сан Саныч, сидящий уже за столом, сгорал от нетерпения попробовать всё из новогодних угощений (к кое-чему он даже приложил руку, пока это готовилось, поэтому уже очень хотелось испробовать, что же вышло у него). Рокотов сидел и состредоточённо подводил стрелку своих видавших виды наручных часов. Из рабочего кабинета в гостиную вышел Николай. — По случаю достал бутылку настоящего крымского вина, будем сегодня пробовать, — торжественно представил он, — Но и о шампанском не забыл! — и из-за книг, стоявших в гостиной, Мирский достал ещё одну зелёную бутылку, всё это заняло место на столе, где собралась вся семья. Мирский вынул из кармана штопор и первым делом откупорил шампанское. Глухой хлопок и игристое вино стало заполнять собой и шапкой белой пены бокалы, комнату наполнял его жгучий, сладковатый запах. — Коля, нет-нет! — Света прямо перед самым горлышком наклонившейся бутылки накрыла свой бокал ладошкой, — Мне не наливать! — Что значит не наливать? — Мирский не понял этого, он удивлённо глядел на сестру. — В такой праздник и не наливать! — Ну вот то и значит… Не наливать… — сказала сначала Света, а после чуть тише добавила, — Мне нельзя. Николай опустился на своё место, отставил в сторону бутылку, поглядел на Свету, в глазах её читалось волнение, а затем перевёл взгляд на Ивана, который сидел с таким видом, словно ничего за столом не происходило — взгляд спокоен, сам он расслаблен. С интересом за всем наблюдал Сашка — чем сейчас всё закончится? — Нельзя значит, — спустя недолгую паузу протянул Мирский, — А я вот всё думаю, чего вы так постоянно переглядываетесь, перешёптываетесь. Чего ты так одежду сменила… — на его лице заиграла улыбка — улыбка человека, который понял что-то очень важное. — Ну, признавайся Светка и какой уже месяц? Света вначале спрятала лицо в ладонях, казалось, её щеки не просто налились краской от смущения — ей казалось, что они горели. Она словно бы сама стеснялась произнесённых до этого слов. Но затем улыбаясь сказала: — Да, Коля, ничего от тебя не скроешь!.. — и немного после она добавила, всё так же стесняясь. — Третий уже пошёл. Мирский расплылся в очень довольной и счастливой улыбке. — Ну чего же вы молчали-то! Новость такая, а вы как партизаны! — смеясь сказал Николай Трофимович, после он поднялся и наполнил свой бокал, бокал Рокотова; Саше, как и Свете, в стакан был налит сладкий грушевый компот. Иван скромно улыбнулся, сдержанно, равно как и Света, они посмотрели друг на друга. Иван положил на её запястье свою ладонь, как бы говоря ей: «Ну вот, теперь все всё знают, и все этому очень рады». Особенно рад конечно он — Иван: муж, самый верный друг и уже совсем скоро дважды отец. Сан Саныч, наблюдавший за разворачивающейся за столом историей, тоже радостно смотрел на всех. Он узнал о чудесном положении Светы как только они приехали за ним в начале ноября, отнёсся спокойно, ведь даже не смотря на это Света и Иван забрали его к себе и говорили «наш сын». Но перед поездкой, ещё в Одессе, Света просила и Сашу, и Ивана пока не говорить Николаю Трофимовичу о своем новом положении — она хотела сообщить об этом позже, а лучше, когда всё уже случиться (никакие уговоры на неё не действовали, Ваня стал подозревать, что Света стала верить в приметы и суеверия). Саша дал слово не говорить и честно сдержал его. — Тогда первый тост будет в честь грядущего пополнения в нашей семье. — стоял с бокалом шампанского Мирский, — Ох, неожиданно так всё, я аж не знаю что сказать теперь… — от новостей Мирский несколько растерялся, ведь он уже подготовил, как он считал, неплохую речь, теперь необходимо импровизировать, говорить с ходу, — Ну ладно… Света, сестрёнка моя, я очень рад, что твоя самая заветная мечта в уходящем году всё же исполнилась… Наверное даже две мечты, — поглядев на Сашу уточнил Николай, — и поэтому я желаю и тебе, Света, и тебе, Иван, — кивнул он в его сторону, — в новом году только одного — счастья! Вам всем я хочу пожелать большого счастья! С наступающим вас, мои дорогие! По комнате разлетелся хрустальный звон бокалов и стаканов, вместе с ним и радостно-счастливое единоголосое «ура!». После были ещё тосты, были поздравления, танцы Светы с Ваней, с братом под патефон, дружное пение застольных песен, радость от полученных подарков в красочных обёртках. Иван приподнёс Сан Санычу долгожданный новый портфель. А Света — новые ботиночки. Мирский подарил Свете и Рокотову новый большой альбом для семейных фотографий. Первая страница там уже была заполнена — Николай раздобыл фотографии Ивана и Светы из сорок первого. Вставил также он и свою фотографию с Иваном; фотография была тех лет, когда они ещё не стали военными прокурорами, а были боевыми товарищами по Гражданской. Под этой фотографией Николай разместил и ещё одну интересную — он на выпускном вечере Светы, где ей только восемьнадцать. «Ну теперь вам точно будет что ещё сюда вкладывать!» — заметил Николай вручая подарок. И действительно, скоро эти страницы будут заполняться фотолетописью их семьи, которая скоро станет ещё больше.

***

Часы били двенадцать. Новый сорок шестой пришел на смену сорок пятому. По комнатам расплылось счастливое «Ура!» синхронно со звоном бокалов. Под бой часов Иван счастливо обнимал и целовал Свету. Они пройдя через смерть, потери, боль, через всю войну всё же были вместе, не порознь, вместе встретили первый в их совместной жизни мирный год. А сколько их ещё будет впереди, этих мирных счастливых лет! С Петропавловской крепости салютовали орудия. Тот самый волшебный момент настал — невидимый рубеж годов и месяцев пройден, прорвано кольцо несчастий! Небо рассекали красные, фиолетовые, зелёные, жёлтые снопы салюта. Впервые все не боялись хлопков от выстрелов, в небо были устремлены тысячи счастливых глаз, а не полных страха, ужаса и настороженности. Они искали не черные дюралевые кресты на небе, а яркие праздничные вспышки. На улицы высыпали горожане, радостные, очень счастливые. Они дружно пели, поздравляли друг друга, просто наблюдали с набережной за раскрашенным фейерверком небом. За этим салютом с окон наблюдали и Николай, и Света в объятиях Иван, и Сан Саныч, стоя рядом со своими родителями. Парень был в особом восторге от разворачивающегося на тёмном бархате неба красочного представления. Вспыхивающие шары салюта отражались морем разноцветных огней в его полных настоящего детского счастья глазах.

***

Ночь вновь стала тихой и спокойной. Отгремел салют, опустели улицы. Стрелки часов уже прошагали три часа нового года. Саша и Николай крепко спали, видели первые сны в новом году. Мирский уснул в своей комнате, а парнишка — в гостиной, на мягком диване, заботливо укрытый Светой. Света стояла у окна, обрамленного причудливыми морозными узорами, и наблюдала за ночным и всё ещё празничным Ленинградом. Ладони обнимали горячий фарфор кружки, где плескался чай, воздух вокруг плавился белым паром, оседая капельками на щеках. К ней шагнул Ваня с мягкой и пушистой шалью в руках. — Не замёрзни здесь, дует ведь с окон, — заботливо опустилась шаль на её плечи вместе с мягкими ладонями мужа. Света благодарно улыбнулась. Вместе с окутавшей её нежностью шали, её окутали объятия Рокотова, окутал запах его одеколона. Щекочет пёрышком нос этот родной запах. Улыбка сияет шире. На душе теперь было так спокойно, умиротворённо. Рокотов вдыхает цветочный аромат её кудрей, прячет в них нос — опять сводит с ума этот запах. А ладони мягко скользнули с плеч ниже по её рукам. А потом они сами собой нежно легли на её слегка округлившийся за три месяца живот. Каждый раз касаясь его замирал, почти забывал дышать от восторга, счастья и трепета. Но свято помнил все запреты для жены, чтобы с их таким долгожданным и желанным ребенком ничего не случилось, ничего не потревожило его. Иван сделает всё, чтобы он и Света провели эти месяцы в полном спокойствии. И после будет делать всё, чтобы они были самыми счастливыми. Иван улыбнулся, снова с любовью целовал её бархатную кожу шеи, целовал её румяные щёки. Света, чувствуя, как нежно, с ласковым теплом её обняли ладони Ивана, как целовал он её, оставила стакан на подоконнике, сложила поверх его ладоней свои, греясь в его мягких, как пух шали и жарких, как пламя, объятиях. Она чувствовала, как Ваня трепетал внутри. Каждый вечер, когда он возвращался со службы, Ваня именно так обнимал её, целовал в щёки, а затем опускался на колени и здоровался с ним, нежно обнимая и аккуратно, бережно касаясь губами живота. Счастливее Ивана в этот момент, наверное, сложно было отсыскать человека. Разве что Света была тем самым вторым самым счастливым человеком на земле. — Знаешь, Вань, порой даже не верится, что всё это по настоящему… Это не сон… — в пол голоса заговорила Света. — Ещё полгода и мы с тобой, Сашка наш, с ней на руках будем встречать уже сорок седьмой, — она часто повторяла мужу, что у них обязательно родиться дочь. — Сорок седьмой, Ваня! А каких-то три месяца назад мы даже представить себе это не могли… Что у нас с тобой всё может быть вот так! Света вздохнула, но не тяжело, с сожалением, как бывало прежде, а с чувством наступившего удовлетворения. Такого долгожданного удовлетворения. Рокотов молча соглашался с ней во всём, обнимал только крепче и целовал жарче плечи, шею, щеки. — Вы у меня будете самыми счастливыми на земле! Я тебе обещаю! И аккуратно повернув Свету к себе он теперь целовал её нежные губы. Целовал теперь как никогда счастливо. Ведь они теперь не просто муж и жена. Теперь ещё папа и мама. За окном запела холодом метель, а в комнате пело теплом счастье. Впервые в жизни Иван и Света знали своё будущее, они были уверены в нём.