Лестница моего страха

Пятилетняя я стояла в ярко освещенном коридоре какой-то квартиры. Прислонившись к стене, обклеенной обоями рвотно-жёлтого оттенка, я тупо пялилась на потрепанный ковёр, местами заляпанный чем-то темным. Мои глаза устало закрывались. Не знаю, чья это была квартира, где она находилась, и почему я в ней оказалась. Лица её владельцев остались в моей памяти размытым пятном, но и по сей день у меня сохраняется стойкое ощущение, что они мне знакомы, даже близки. Рядом стояли родители. Они о чём-то весело болтали с хозяевами квартиры, смеялись и шутили. Не помню их разговора, поскольку даже не прислушивалась – ничего интересного для пятилетнего ребенка там не было. Единственное моё желание на тот момент - это поскорее покинуть это душное помещение, до такой степени меня угнетающее, что хотелось вцепиться в отклеивающийся край мерзотных обоев и с исступлением начать отрывать их от стены. Родители давно обещали, что скоро мы пойдем домой, но вот уже где-то сорок минут продолжали трепаться, стоя в коридоре, кажется, совершенно забыв обо мне. Наконец они окончательно распрощались с этими непонятными людьми и обратили свое внимание на меня, сразу начав подгонять на выход. Мама положила свою руку мне на спину, что вызвало неожиданный поток мурашек, и легонько подтолкнула к двери. Отец открыл её, слишком тяжёлую, массивную и скрипучую, как мне показалось, и мы оставили за спиной неуютный коридор с его затхлым ковром и гадкими обоями. Из квартиры высунулась рука и, проворно обхватив ручку, раздражающе медленно потянула дверь на себя. С ужасом я осознала, что тёплый свет остался там, в этой неприветливой квартире. Вот уже осталась лишь тоненькая полоска, которая через секунду пропала. Сразу на ум пришла банальная аналогия об угасающей надежде. В сознании начал зарождаться необъяснимый ужас, причина которого снова и снова ускользала от меня. C замиранием сердца я повернулась к лестнице, исчезающей во тьме уже через несколько ступенек. Теперь в подъезде осталась только темнота, в которой едва можно было разглядеть тусклые зеленые стены, бетонные порожки и выкрашенные в ярко-голубой цвет перила. Лампочки, разумеется, не горели. В моих руках были две старые советские игрушки. Одна из них — это красивая белокурая кукла в белой викторианской рубашке и синем пёстром сарафане. Когда-то она умела закрывать глаза. Однако спустя годы игрушка износилась, и теперь глаза могли часто жить своей жизнью: один стеклянный серый глаз закрывался полностью, зрачок второго неестественно выкатывался вбок и еле открывался, а общее выражение пластмассового кукольного лица становилось жутковатым, словно подернутым пеленой агонии... Второй игрушкой был большой плотно набитый чем-то медведь, обшитый коричневой тканью, изображающей шерсть. Его голова и лапы могли крутиться, но делали это с огромным трудом, потому что крепления давно проржавели. Мне едва хватало сил разбудить его истерзанное временем тело. Но я любила этого медведя. Любила и боялась. Сколько себя помню, от него постоянно удушающе резко пахло пылью, затхлостью и чем-то непонятным, от чего я брезговала и страшилась его обнимать... Слегка продолговатая морда, выпуклые чёрные глаза, будто смотрящие в душу, заставили меня отшатнуться, когда я впервые увидела его торчащую голову из-под барахла в тесном чулане… Но, несмотря на мои опасения, мы сдружились. И теперь я крепко-крепко прижимала игрушки к себе, лихорадочно стискивала их, увидев раскинувшуюся предо мной бетонную лестницу, ведущую в бесконечное ничто. Она казалась мне такой холодной, чужой, инородной. Грязные ступени отталкивали, призывая кинуться прочь. При взгляде на них появилось ощущение, что нельзя спускаться вниз, что обязательно случится что-то плохое! Изо всех сил раскрыв и напрягая глаза, я видела в темноте их края, но не видела конца лестницы. Словно его там вовсе не было… Не осознавая, что происходит, не в состоянии объяснить своей жгучей паники, я осторожно перевела взгляд на металлические перила, и воздух в коротком вскрике вырвался из меня, а лёгкие сковали ледяной страх и беспомощность, не позволяя мне вздохнуть. За ними ничего не было. Пустота. И я клянусь, мне не мерещилась чернота, царствующая за ними, из-за того, что вокруг был мрак! Да даже в такой тьме можно было бы увидеть едва заметные очертания лестниц, расположенных ниже, может и слабый свет с первого этажа, но этого не было! За перилами будто вырезали кусок мира, оставив незаполненный, недорисованный фрагмент! Абсолютное ничто. Я не могла поверить в то, что действительно вижу это, но мне надо было, во что бы то ни стало, пересилить себя, ведь стоящие позади родители ждали, когда я пойду вниз, а делиться с ними, с пьяными и уставшими, своими, как бы они выразились, бредовыми фантазиями, я боялась. Спешно подняв ногу и опустив её на первую ступень, пришлось начать спуск вниз. Все мысли были забиты тем, что надо поскорее закончить спускаться, добежать до спасительной двери и вырваться наружу, на свежий воздух. Хотелось сейчас вдохнуть полной грудью ночную прохладу, увидеть звезды, луну, почувствовать дуновение ветра, ласково обволакивающего и охлаждающего разгоряченное тело! Как же неприятно было осознавать, что вместо этого тебя окружают лишь обшарпанные стены да бетонные ступени, о которые гулко раздавались собственные шаги и нетвердая поступь старших. Неожиданно что-то заставило меня развернуться назад и вскрикнуть от ужаса. Я не могу вспомнить, в какой момент шаги родителей стихли, но их на лестнице не было. Моя мама исчезла. Она не отзывалась на мои крики и просьбы вернуться. Вскоре я поняла, что не могу кричать, а лишь беззвучно открываю рот, словно выброшенная на берег рыба. Я с отчаянием осознала, что все мои попытки дозваться до нее тщетны. Твёрдая уверенность в том, что она никогда меня не услышит, захлестнула с головой, обварив кипятком. От этого сделалось тошно. «Но где же отец?!» — пронеслось в голове. Бешено оглядываясь по сторонам, я увидела его за перилами. Он цеплялся за поручни руками, в надежде не упасть в пустоту. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Я видела, как он пытается подтянуться, надеясь снова взобраться на лестницу. Не зная, что делать, я просто посмотрела в глаза отцу и поймала его взгляд. Он был спокоен. Он был полон безмятежности, словно ничего ненормального не происходило! От безысходности я подбежала к нему, обронив своих игрушечных друзей прямо на бетонные ступени. Они не оценили этого, ведь настоящие друзья не бросают друг друга, как ненужную вещь. Пока я безрезультатно пыталась помочь отцу, пальцы которого постепенно разживались, кукла лежала, неестественно раскинув в стороны руки и ноги. Один её серый глаз оставался открытым, другой — полузакрытым. Зрачки, наполненные пустотой, уставились на меня. Медведь с глухим стуком начал скатываться вниз, почему-то гулко стукаясь о каждую ступеньку, и с каждым ударом всё больше поворачивая голову в мою сторону. Но мне не было до них дела. Я, захлёбываясь в горячих слезах, уже полностью навалившись на перила, тянулась вниз за папой. Желание помочь ему было так сильно, что я совершенно забыла про то, что моих детских сил не хватит, чтобы спасти его. Его пальцы разжались и скользнули по перилам. Мой. Папа. Молча. И. С. Улыбкой. Падает. Вниз. — Папа! — я рванулась вперёд. — Пожалуйста! Не надо, папа! Не уходи.. Я не хочу, чтобы ты уходил! Папа, останься тут, со мной и мамой! Пожалуйста, папа, не надо... Я переваливаюсь через перила, всем существом стараясь последовать за отцом, поручень с дикой болью впивается мне под рёбра, вышибая из груди воздух. В какой-то момент возникает далекая мысль о том, что сейчас я полечу вниз в пустоту с бешеной скоростью, но я не падаю. Колено застревает между железными прутьями, расстояние между которыми оказалось чересчур узким. Я в последнюю секунду хватаюсь за перила дрожащими руками, но осознание произошедшего окончательно оглушает меня. Мой папа ушёл, я больше никогда не смогу его увидеть. Горечь от этой мысли липким комом собралась в горле, вызвав надсадный кашель. Вися над пустотой, я продолжала звать его, пыталась вернуть, давилась собственными слезами, но продолжала надеяться. От одной мысли об утрате меня мутило, и новые крики и рыдания вырывались из меня стаями обезумевших птиц. Не знаю, сколько бы еще я так повисела, но сзади меня схватили и с силой вытянули обратно на лестницу. Ощущая под ногами опору, я тяжело осела на пол, пытаясь свернуться калачиком. Но в следующую секунду я начала вырываться, стараясь освободиться от до сих пор держащих меня рук. Однако голос, позвучавший над ухом, заставил меня замереть. — Кажется, ты забыла своих друзей….? Ты бросила их в грязь. Хорошо поступила. Они тебе не нужны? Зачем ты к нему побежала? — голос моей матери был искажен рыданиями. — Ты хочешь к нему?! Ну же, иди. Только твои друзья не хотят, чтобы ты предавала их так подло. Забирай их с собой! Первым моим желанием было броситься к маме и обнять её, но заплаканный голос и ненависть, с которой она выплевывала слова, вернулись мне некоторую ясность мысли. Я, резко вскочив на ноги, кинулась вниз по лестнице, перепрыгивая за раз по несколько ступенек, пока моя нога не зацепилась за что-то большое, не к месту валяющиеся там. Испуганно взвизгнув, я полетела вниз и плашмя растянулась на бетоне. Голову словно раскололо надвое; ноги, руки, рёбра горели огнём от нестерпимой боли. Что-то липкое и мерзкое начало разливаться подо мной. С огромным усилием открыв глаза, я увидела прямо перед своим лицом пустую морду советского медведя и затряслась всем телом. Потом резко стало темно. А ещё позже это стало моим ночным кошмаром.