Пожалуйста, не умирай

      Я, кажется, не чувствовал абсолютно ничего, мысленно задавая самому себе вопрос о том, а возможно ли вообще такое – ничего не чувствовать? Будто чьи-то цепкие пальцы вырвали душу, вывернули её наизнанку и не вернули. Хотелось откашляться, откреститься от всего того, что так давило на протяжении трёх дней, прошедших с того телефонного разговора. Продолжая работать и выполнять служебные задания, я не мог даже на мгновение забыть о том, что случилось. Не спал, ел, кажется, последний раз позавчера. Кто-то из группы сегодня невольно обмолвился о том, что на меня смотреть уже больно. Горькая усмешка в ответ их устроила – больше никого мой внешний вид не заботил. Пожалуйста, не умирай Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.       Вернувшись с очередного задания и машинально, на автомате закончив отчёт, отпустил группу по домам после двух суток без сна и отдыха, и сам, уже устроившись на водительское сидение собственного автомобиля, открыл диалог двухнедельной давности. 23:13 «Багира говорит, ты опять в самое пекло полезла, Уманова?» 23:16 Ума: «Что за претензии такие, товарищ капитан второго ранга? Я уже давно отнюдь не ваша подчинённая.» 23:16 «Это не значит, что я за тебя не волнуюсь.» 23:34 Ума: «Тебе есть, за кого теперь волноваться.» 23:35 Ума: «Вам*» 23:36 «Что ты имеешь в виду?» 23:37 «Уманова!» 23:40 Ума: «Авроре явно тоже нужна твоя гиперопека на начальных этапах службы. Так ведь? Займись группой. А я справлюсь без нравоучений, мне и своих командиров хватает.» 23:57 «Что за детский сад ты устраиваешь?» 23:58 Абонент «Ума» запретил отправлять сообщения.       Усмехнулся. Как-то загорчило во рту от осознания, каким был последний наш разговор, недосказанным, неоконченным, лишённым всего того, что на самом деле хотелось сказать. Всё откладывал на «потом», мол, успеется, позже, сейчас не до этого. А если нет? Если не успеется? Если в этот раз Госпожа удача от солдата отвернулась? Если не очнётся? Если эта жалкая переписка, беглая, с привкусом горечи и, как мне показалось, ревности действительно так на век и останется нашим последним с ней разговором? Что тогда?       Закинул голову назад и вдохнул полной грудью так, что засаднило в горле. Откашлялся, закрыл глаза. Как же чертовски неправильно, как не вовремя, как страшно и боязно. Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звёзды, Что мешают спать?       Апельсины. Как же она любила апельсины. Это изначально стало негласным символом посещения госпиталя, когда кто-нибудь из группы туда попадал. Но Олеська отличалась тем, что не просто забывала килограммы цитруса на прикроватной тумбочке, а с аппетитом уплетала дольку за долькой и морщилась, если фрукт оказывался кислым. Иногда ещё запивала апельсиновым соком, заставляя меня или Багиру морщиться и кривиться от такого количества кислоты, смеялась над нашими лицами. Я ворчал на неё, когда щёки наливались красными пятнами от передозировки цитруса, и клятвенно обещал нажаловаться на неё врачам и апельсины больше не приносить. Но не жаловался. И килограммами носил апельсины до полного её выздоровления. Она улыбалась своей хитрости, затмевая улыбкой мрак атмосферы госпиталя, и благодарила. За эту улыбку, за эти румяные щёки я сейчас, наверное, многое бы отдал. Только бы ещё раз увидеть. Хоть до конца жизни носил бы эти чёртовы апельсины ей, лишь бы улыбалась. Пожалуйста, только живи, Ты же видишь я живу тобою, Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.       И если бы я только нашёл в себе силы, притворное мужество и смелость сказать ей о том, что чувствую. От чего откладывал и на что, собственно, надеялся? Злился. На себя. Раньше и сейчас. Голыми руками отправлял серийных террористов, рецидивистов, наркодилеров к праотцам. Бомбы заумные за семь секунд до взрыва останавливал. Горел, тонул, «умирал». А сил найти в себе, чтобы девушке в любви признаться, не нашёл.       Мысленно отвесил себе звонкую пощёчину и инстинктивно сомкнул зубы до боли в челюсти, стукнул от злости рукой по рулю и зарычал. Идиот.       Что останавливало? Да много чего. Устав, клятвенно запрещающий отношения в группе, которые могли снизить её боеспособность; разница в возрасте, при подсчёте которой оказывалось, что Уманова мне чуть ли не в дочери годится; невзаимность, чудовищно сжиравшее меня чувство каждый раз, когда я видел Олесю в компании другого мужчины. Так ли это всё было важно? Про устав, кажется, помнили только я и незабвенный Батя; разница в возрасте рассыпалась под словами Леси о том, что ей нравятся мужчины «постарше»; а возможная невзаимность скорее должна была быть последствием, а не причиной моего признания. Точнее, «непризнания». Выходит, что не было это важно. Надуманно было, а важно – нет. Хочешь море с парусами? Хочешь музык новых самых? Хочешь я убью соседей, Что мешают спать?       Действовал машинально, выруливая с территории КТЦ, а глаза отчего-то застилала туманная пелена собственной никчёмности. Не проехав и половину пути до дома, припарковал машину у первого попавшегося ресторана и откинулся на сидение, закрыв глаза. Так больше продолжаться не могло и не может, давно пора [года 2 назад примерно] было переходить от мыслей к словам, а от слов – к действиям. «Старый дурак» – как выразилась однажды в шутку Багира, иначе и не скажешь. Когда перестало бросать то в жар, то в холод, а сердце более менее наладило ритм, я уверенно нажал на педаль газа, мысленно прокручивая в деталях план дальнейших действий. При любых раскладах. Переключаю музыку на радио, остановив надоевшую Земфиру на полуслове.

***

      Запах стерильности мерзко пробивает нос и оседает в горле, сухой воздух постепенно давит на дыхательные пути и высушивает и без того потрескавшиеся от мороза губы. Едва переступив порог больницы, уже заведомо хочется её покинуть, сбежать без оглядки, опасаясь. Белый свет бьют по сетчатке глаза в дуэте с такого же цвета стенами и мелькающими перед глазами халатами врачей. – 317, 319… – бурчу инстинктивно под нос самому себе номера палат, проносящихся мимо. Останавливаюсь у триста двадцать второй, единственной палаты с окнами, выходящими в больничный коридор. Жалюзи закрывают обзор того, что происходит внутри, но я слышу голоса как минимум двоих, оттого в нерешительности убираю ладонь от холодной металической ручки и отхожу. Бахилы на ногах громко назло шелестят, разрывая звенящую тишину бесконечного коридора, а халат на два размера больше то и дело сползает с широких плеч. Душно. Мне или в больнице – не понимаю.       Лязгает металлическая ручка, распахивается белоснежная, едва обшарпанная дверь, и из палаты вылетает сначала молоденькая медицинская сестра, держа в худощавых руках пробирки, а затем появляется врач, мужчина лет шестидесяти, с кипой бумаг, слегка взволнованный и, видно невооружённым глазом – порядком уставший. – К Умановой? – сходу начинает мужчина, стягивая с рук медицинские перчатки, и тянет руку в качестве приветствия. – Михаил Евгеньевич, лечащий врач.       Потупившись на мгновение, тяну распахнутую ладонь в ответ на рукопожатие, киваю. – Борис Андреевич, сослуживец, – вырывается на автомате, словно на отчёте перед начальством. – Часы посещений, – мужчина бегло смотрит на циферблат наручных часов и поправляет сползающие на нос очки с толстыми прямоугольными стёклами, – давно закончились. Но, раз Вы здесь, значит, с регистратурой вопрос решили.       Снова киваю, а в голове мелькают обрывки моих потуг у стойки регистратуры и двадцати минутных переговоров со старшей медсестрой, две подаренные коробки конфет и клятвенное «я на минутку». – Не долго, – заключает мужчина и разворачивается на сто восемьдесят, собираясь уходить. – Подождите…Как она?       Врач хмыкает. Кажется мне, что его берут сомнения в том, что я действительно сослуживец. Поверьте, Михаил Евгеньевич, меня эти сомнения одолевают похлеще и почаще. – На днях перевели из реанимации, идёт на поправку. Но, – он прерывается, кивком головы показывает молоденькой медсестре на дверь с многозначительной надписью «Лаборатория», та спешно удаляется, – процесс восстановления не будет быстрым. Сейчас был контрольный забор анализов, будем отслеживать динамику. – Спасибо. – Не долго! – Бросает мужчина уже на ходу, проводив меня взглядом. Киваю, не оборачиваясь, и скрываюсь за дверью, на мгновение поймав себя на мысли, что собственные руки трясутся мелкой дрожью от непонятного волнения, оттого деревянная дверь кажется каменной, неподъёмной, увесистой.       Она замечает не сразу, взгляд слегка затуманенный, через нос протянута канюля, в тонкие иссиня белые руки безбожно воткнуты иглы. В палате резко холодно, даже морозно, ещё более стерильно и свет приглушённее. – Привет, – потупившись, стою в дверях, глаза мигом находят стул, стоящий аккурат у больничной койки девушки, но ноги ватные, тяжёлые. Она кивает, и по её вопросительному взгляду я понимаю, что девушка ждёт каких-то дальнейших действий. И как ей объяснить, что ноги, которые сначала словно сами меня сюда принесли, вдруг онемели, не поддаются сигналам мозга. Сократив расстояние между нами, погружаю пакет с апельсинами на прикроватную тумбочку и занимаю тот самый стул. Девушка через силу одобрительно улыбается. – Ты… – Откашливается. Я прикладываю указательный палец к собственным губам и издаю тихое «Тшш…». Но Олеся, упрямая до невозможности, сложила исхудавшие пальчики в знаке «Окей» и продолжила, заставив меня невольно свести брови. – Ты… Как здесь? – Снова пытается прочистить горло, при этом упорно делая вид, что всё действительно «Окей». – Прилетел бойца проведать. Ну, боец, – я откупорил бутылку воды, купленную по дороге, и осторожно поднёс её к пересохшим, бледным губам девушки, та сделала два нерешительных крупных глотка и благодарно растянула губы в подобие улыбки, – совсем тебя оставлять нельзя? Молчать! Вопрос риторический. – А ты… Ты оставил, – прохрипела девушка вопреки моим словам, /как всегда/, и я увидел на лице знакомую хитрую улыбку, заставившую и меня грустно невольно усмехнуться. – Долг Родине, тебе ли мне объяснять?       Леся оставила вопрос без ответа и молча прервала зрительный взгляд, отводя глаза куда-то на бледно-голубоватые стены палаты, во мраке показавшиеся мне на первый взгляд белыми. В воздухе загудела пронзительная тишина, та самая, которая тяжёлым волоком ложится в каждый уголок замкнутого пространства. Прерывалась пауза разве что размеренным тиканьем прибора, позволяющего Уме свободно дышать. Кое-как отыскав в кармане пиджака, чуть не запутавшись от неловкости в полах больничного халата, нарочно сползающего с плеч, собственный телефон, я открыл диалог с девушкой, которая всё не решалась или, быть может, не желала больше на меня взглянуть. – «Авроре явно тоже нужна твоя гиперопека на начальных этапах службы. Так ведь? Займись группой...», – начал я. Услышав цитирование собственных слов, девушка заметно напряглась и, наконец, посмотрела на меня. – Мы, кажется, не договорили в тот вечер.       Олеся шумно вдохнула, отчего аппарат издал звук, издали похожий на пронзительный свист. Лицо её мгновенно лишилось всяких эмоций, губы сомкнулись плотнее обычного, глаза под светом торшера, одиноко стоящего в противоположном углу, янтарно заблестели, когда она, не отрываясь, смотрела на меня и, кажется, ждала продолжения.       Засунув телефон обратно, мне оставалось только усмехнуться. Сгорбившись, положил локти на колени и обессиленно опустил вниз голову, пока подбородок практически не встретился с грудиной. Усмехнулся. Отчего-то загорчило во рту. – Хватит! Слышишь? Хватит! – вдруг сорвалась на хрип девушка. Опешив, я резко выпрямился, уставившись на неё, разгневанную, через раз делающую болезненные вдохи. – Чего ты приехал? Что ты хочешь?       Болезненное ощущение того, что я задел девочку за живое, сдавило, стиснуло в титановые пластины грудь. – Ревнуешь?       Точка не возврата. Карие глаза блеснули, стояли в них слёзы или сказывалось не лучшее состояние – я не понимал. – Кого?…Тебя? Командир, – она рвано откашлялась, бегло взглянув на бутылку воды в моих руках. Инстинктивно кивнув, снова помог ей смочить губы. – Ты себя переоцениваешь. И, – она выдержала нужную ей паузу, отдышалась, и уже на остатках кислорода в измученных лёгких, продолжила, – уходи, пожалуйста. Уезжай, ты приехал зря, ты нужен там. Поезжай, Бизон.       Усмехаюсь, чувствуя, как заходятся багровым огнём щёки, воспаляются глаза. Она умела бить в нокаут. И прежде, чем начать этот разговор, я должен был об этом вспомнить. – Значит так, старлей, – спина инстинктивно выпрямилась, вопреки усталости уходящего дня, – я никуда не уйду - это во-первых. – Поднявшись на ноги, я поправил чёртов халат. – Что за детский сад ты устраиваешь? Аврора то, Аврора сё… Откуда взяла только? – Разговор был для меня важным, нужным, отчего усидеть на месте не получалось, пора было расставлять точки над i. Принявшись невольно измерять размеренными шагами небольшую палату, продолжил. – Ты не служила в этой группе, не знаешь «внутрянку» и поэтому судить не можешь. Зарецкая отличный боец, знающий, толковый, – на этих словах я услышал ехидную усмешку и сквернул глазами в сторону девушки, – но это не значит, что она нравится мне, как женщина. Вы сговорились, скажи мне? Сватать вздумали! То Багира подшумок с Батей перешёптывается, то ты теперь вздумала. – Мне Ваша личная жизнь, Борис Андреевич, не интересна. – Не паясничай, Уманова.       Я вернулся на стул и внимательно посмотрел на неё. Ослабевшей рукой она постаралась натянуть на себя тонкое невесомое одеяльце, прикрывавшее её сейчас только чуть ниже пояса. Но слабость в мышцах присутствовала, поэтому ничего толкового из её попыток не вышло. Психанув, Олеся дёрнула рукой, как подстреленная волчица, откинув подобие одеяла вовсе к ногам и устало вернула руку с катетером на прежнее место – низ живота, словно пытаясь скрыть от меня полученные раны, и без того спрятанные под повязкой. – Болит? – Уходи. – Ревнуешь? – Уходи! – Уже представила, как я высылаю тебе приглашение на нашу свадьбу?       По обескураженному взгляду и сверкнувшим яростью глазам девушки я понял, что представляла. И не раз. – Хам! Я сейчас врача позову! Уйди! Уйди!       Голос девушки окончательно сорвался, превратившись в хриплый болезненный шёпот. – Я приехал к тебе. Взял два дня за свой счёт, чтобы убедиться, что ты в порядке. Я волнуюсь за тебя каждый чёртов раз, когда Багира говорит, как тебя зацепило на очередном задании, как ты поцапалась с новыми коллегами. Мне твоя боль всегда во сто крат хуже собственной, слышишь? Перед расформированием я попросил тебя себя беречь, не лезть на рожон, потому что наступило время, когда я не смогу прикрыть в нужный момент твою… Спину. – Ты пришёл, чтобы читать… Читать мне свои нотации? Мог и позвонить в таком случае.       Настал мой черёд злиться на эту непокорную. Складывалось мерзкое ощущение, что глубина моих слов только мне самому и ясна. – Я пришёл, чтобы удостовериться, что с тобой всё в порядке, Олеся. – Удостоверился?       Она смотрела на меня воспалёнными глазами и ждала ответа. Внутри меня что-то отчаянно разрушалось, а что именно – я разобрать не мог. Мерзко загорчило во рту, засаднило в груди от переизбытка испытываемых чувств, словно в этой груди скопившихся. Помедлив, сдался: – Удостоверился. – Тогда уходи. Оставь меня, Бизон. Я хочу спать.       Всё казалось снова абсолютно неправильным, скомканным. Удушливой волной к горлу подкатил ком, сделав мой голос тяжёлым, вровень с её. – Да… – Бросил я, хватая со спинки стула собственное пальто. – Поправляйся, Ума.       Позывной взамен имени резануло слух обоим, но я не осёкся. Хотелось на воздух, будто он поможет мне переварить эту странную встречу.       Я обернулся на неё уже в дверях. – Там апельсины, – кивнул на крафтовый пакет, покоившийся на тумбе всё это время. – Мытые. В контейнере - нарезаные. Ты…Ты поешь, как лучше станет. Я знаю, ты любишь.       Не знаю, показалось мне или нет, но в её глазах будто снова заблестели слёзы, под светом торшера – не разобрать. Она кивнула и отвернулась. – Будь аккуратнее, – шёпотом бросил я, стараясь до последнего оставаться спокойным, чтобы не сорваться, и покинул палату.       Припав лбом к ледяной больничной стене, я негромко ударил по ней же кулаком, чувствуя, как по шее бродят желваки. Устало опустившись на ближайшее сиденье у палаты Умановой, опустил голову на собственные руки, поставленные на колени. Винить её в излишней эмоциональности было неправильным. Поэтому я винил самого себя в излишней дерзости, непродуманности и злости. На мгновение мне показалось, что я слышу что-то похожее на всхлипы, но списав всё на сутки без сна и последственные слуховые галлюцинации, поднялся, намереваясь уйти. Но в кромешной тишине вечерней больницы, когда обходы были давно сделаны, а посещения запрещены, не уловить натренированным слухом посторонние звуки было невозможным. Набравшись куда-то девавшийся решительности, выдохнул, беззвучно заглянул в палату. Уманова, не моргая, глядела в потолок воспалёнными, красными глазами, слёзы плавно, словно мелкий ручей, обрамляли бледное лицо. – Умка, – позвал я, прикрывая за собой дверь, чтобы не привлекать внимание мед-персонала. – Останься, – девушка силилась поднять голову, чтобы увидеть меня.       Оказавшись вновь рядом с ней, я опустился на стул, достал из тумбочки шерстяное одеяло, на счастье там оказавшееся, укрыл девушку почти полностью и аккуратно перехватил ослабленную девичью руку, попытавшуюся наскоро стереть солёные слёзы с бледных осунувшихся щёк. Ладонь её была ледяной, прежде нежная кожа под воздействием восстанавливающей терапии – сухой. Я держал холодную ладошку в тёплых своих. Прижал её к собственному лицу, грустно улыбнулся и посмотрел на заплаканную девушку, между делом едва касаясь губами каждого пальчика. – Ну, – шёпотом вкрадчиво заговорил я, разрушив вновь повисшую между нами паузу, – чего ты?       Она, не проронила ни слова в ответ, отрицательно замотала головой и слегка, по мере наличия сил, коснулась холодными пальчиками моей щеки. Всхлипнула, словно ребёнок, которого обидели. Я улыбнулся. Подвинувшись ближе, облокотился на койку одной рукой, осторожно привлёк её к себе, предоставляя девушке право выбора. Та, превозмогая боль, подвинулась максимально близко ко мне, имея теперь нужную ей возможность спрятать своё лицо у меня на груди так, чтобы я его не видел. – Прости меня, – прошептала Леся, не поднимая взгляд. Я укрыл девушку практически с головой и теперь осторожно гладил исхудавшие, но по-прежнему крепкие плечи и шелковистые волосы, сейчас пахнущие медикаментами, а обычно – порохом. – И ты меня, Умка. Я не с того начал, – шёпотом, куда-то в макушку. – Не плачь.       Она посмотрела на меня. Редкость за сегодняшний вечер. Я улыбнулся и стёр непрошеную слезу с её щеки. Повторил просьбу, и девушка кивнула, снова спрятавшись, устраиваясь удобнее, насколько это было возможно. – У меня сердце разрывается, Умка, с каждой твоей выходки. Береги себя, я многого не прошу. Просто будь осторожна. Хочется, чтобы поводы тебя увидеть были более позитивные, чем новость Багиры о том, что ты в реанимации. – Зато, – не поднимая головы, но уже ровным голосом, шёпотом начала та, – если не реанимация, ты бы не приехал, – откашлялась. – И кто знает, когда мы бы увиделись. – Глупая. – Сам такой! – С наигранной обидой бросила девушка. – Спи, Умка. – Умка… – протянула Олеся. Я улыбнулся от того, что старлей заострила на этом внимание. Знал, что она тоже сейчас улыбается. Лиса. – Ты не уйдёшь? – Уйду. Выгонят. – Посиди, пока я не усну. – Посижу. Может, – я немного отстранился, а девушка насупилась - я нарушил её позу комфорта. – Может хочешь чего-нибудь? – Да, – та с энтузиазмом подняла на меня глаза, а я приготовился к просьбе из разряда «нестандартные». – Колыбельную. – Шутишь? – Ничуть. – Певец из меня… – Ну, пожалуйста! – взмолилась та, снова уткнувшись носом в мою грудь. И тело от чего-то пробил заряд, похожий на высоковольтное электричество. – Тогда спи. – Подожди, Борь, – моя очередь улыбаться на смену «имён», – а ты правда с этой Зарецкой, ну… – Уманова!       Девушка хрипло рассмеялась, хитро улыбнувшись. Точно лиса. Самая настоящая. – Сплю.       Помедлив пару секунд, я отчего-то вспомнил Земфиру. В надежде, что она сойдёт за колыбельную для непокорной. – Пожалуйста, не умирай Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.       Олеся, вслушиваясь, подняла на меня удивлённые глаза. – Красиво, – таинственно протянула та, мягко улыбнувшись, а потом вернула серьёзное выражение лица и закрыла глаза. – Пожалуйста, не умирай. Или мне, Умка, придётся тоже.       Та кивнула. – Но мы точно встретимся в раю.