Вальс в минус пятнадцать

— Кадзуха, мы сейчас замерзнем насмерть, и некому будет отмечать Новый год. Кадзуха смеется. Скар прав, — действительно до смерти холодно. Снег кажется совсем невесомым, нулевая масса, почти отрицательная. Он едва не летит вверх. Но, кружась в желтом свете уличных фонарей, он снисхождением опускается на землю. Крупными хлопьями обрушивается на голову, рассыпаясь на белые крупицы. И эти хлопья везде: на крышах домов, на голых деревьях, на дорожках, на шапке и в ресницах. Кажется, вся Инадзума внезапно превратилась в Снежную. Даже ехать никуда не надо. — Не утрируй. Мы же вышли гулять, — Каэдехара оборачивается на Скара, который плетется за ним, медленно шаркая кроссовками по асфальту. — И совершили самую большую ошибку в жизни, — фыркает тот, выдыхая клубы густого пара. — Просто одеваться надо по погоде, — щурится Кадзуха, а у самого в глазах — искры бенгальских огней. Скар только показывает ему язык, сильнее кутаясь в ворот куртки. Удивительно, на самом деле, что он не переносит минусовые температуры. Потому что все остальные девять месяцев Скарамучча является самым холодным человеком в Инадзуме. Кажется, коснешься его — и покроешься инеем, превратишься в снеговика. Потому что глаза его, чистейшие аметисты, будто под корочкой льда. Будто его заколдовала Снежная королева. И непонятно, когда Кадзуха негласно стал Гердой. Непонятно, почему Скарамучча не переносит минусовые температуры. Потому что даже в летнее время он с вампирским отвращением прячется от солнца. Каждый раз недовольно щурится, попадая под его лучи, будто сейчас в прах рассыпется. Непонятно, почему у Скара такие сложные отношения с погодой. Зато хорошие с Кадзухой. Кадзуха вообще хороший. Поэтому, умиленно улыбнувшись, стягивает с себя объемный красный шарф и подходит к Скарамучче. Воспользовавшись его секундным замешательством, быстро обматывает ткань вокруг чужой шеи и отходит на пару шагов. Губы растягиваются в улыбке, когда чужие щеки вспыхивают, словно зарево. Явно не от мороза. — Это что такое? — тихим раздражением спрашивает Скар. — Шарф, — просто отвечает Каэдехара и улыбается еще шире. — Зачем? — Ты замерз. — Он мне не нужен, — отрезает Скарамучча и цепляется пальцами за ткань, намереваясь его снять. Кадзуха это, конечно же, предвидел, поэтому настойчиво вцепился в чужие запястья, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Не снимай, пожалуйста, — с нажимом говорит Каэдехара, обезоруживающе улыбаясь, и Скар медленно опускает руки. Отводит взгляд, цокая себе под нос. — Что ж мы сразу на Северный полюс не рванули, раз ты так любишь холод? — недовольно бормочет он, когда Кадзуха снова отворачивается, продолжая движение. — А тебе недостаточно холодно? — Достаточно, — уклончиво говорит он. Его голос эхом отражается от замерзших деревьев, те будто изо льда сотканы. — Но мне кажется, ты просто хочешь заморозить меня. Каэдехара оборачивается, остановившись под ярким желтоватым фонарем. Как бы много их не было напичкано в парке, они все равно не могли рассеять вечерний зимний мрак. — Я буквально минуту назад дал тебе свой шарф, — он вскидывает бровь, посмеиваясь. — Мне бы не понадобился твой шарф, если бы мы остались дома. — Тебе не понадобился мой шарф, если бы ты надел свой. Снег хрустит под ногами, серебряный и яркий. Сверкает, будто полотно драгоценных камней, разбитое на миллионы, миллиарды осколков. Вместо зеленого газона деревья давно окружает стерильно ровное, нетронутое белое полотно. Кадзуха борется с детским желанием с разбегу прыгнуть в ближайший сугроб. И борется удачно, потому что представляет нахмуренное лицо Скарамуччи, когда тот немедленно побежит его вытаскивать. А у Скара и так сейчас настроение не очень. Непонятно, почему у него такие сложные отношения с погодой. — Куда мы вообще идем? — доносится недовольно за его спиной, и Каэдехара останавливается, чтобы они поравнялись, а затем продолжает идти с ним почти плечом к плечу. — Мы гуляем, — невозмутимо щебечет Кадзуха, задрав голову к небу. Особо крупно слипшиеся воедино снежинки легко разбиваются о его нос, отчего он морщится, потирая его ладонью. Мельком замечает на себе пристальный аметистовый взгляд, улыбается. — Неужели не красиво? — с придыханием говорит Каэдехара, захлебываясь в декабрьском холоде. — Ага, очень красиво, — рассеяно бормочет Скар. — Но, — он резко поднимает вверх указательный палец. — Во-первых, я замерз, — загибает пальцы. Интересно, как они у него еще не потрескались без перчаток? — Во-вторых, ты зачем-то отдал мне свой шарф, — виртуозно игнорирует скептичный взгляд рубинов. — В-третьих, я не понимаю, куда мы идем. — Мы гуляем, — медленнее повторяет Кадзуха. Парк в какой-то степени кажется закрытым или заброшенным, потому что тут необъяснимо пусто. Кажется, за все время они встретили человек пять. Но от этого сердце Каэдехары только больше захлебывается в серотонине. Мозг вырабатывает его непростительно много, поэтому чувства разливаются по всему телу, затапливают окончательно и бьют через край. Кадзуха не выдерживает такого напора, поэтому резко останавливается и хватает Скара за плечи. — Ну чего ты такой угрюмый? — трясет, как тряпичную куклу, а Скарамучча, кажется, от неожиданности даже побледнел. Почти слился со снегом. Каэдехара, поняв свой промах, отступает от него на шаг, подняв вверх ладони. — Ладно-ладно, извини! Я просто... Он обрывается на полуслове, потому что видит, как стремительно к чужим щекам приливает краска. — Такой, какой есть, — недовольно бормочет Скар и, утыкаясь в чужой шарф, идет вперед. — Извини, — в голосе Кадзухи ни капли раскаяния. Ему отчего-то еще более весело. Скарамучча никогда не умел прятать своего смущения. Ему были подвластны абсолютно все человеческие эмоции: он мог спокойно сдержать гнев или раздражение, умел снисходительно прикрывать свое презрение сарказмом, даже радость умудрялся прятать! Но каждый раз, когда его сердце трогало смущение, это становилось заметно даже невооруженным глазом. Даже слепой бы увидел, настолько это очевидно. Его щеки мгновенно становились пунцовыми, речь безвозвратно сбивалась, — он мог остановиться на полуслове, не окончив фразу, — и глаза начинали нервно бегать из стороны в сторону. От Каэдехары никогда не укрывалось смущение Скара. Первого это умиляло, второго — бесило. Но это не мешало Скарамучче каждый раз позволять себя смущать. — Я просто не люблю зиму, — нехотя начинает он, смотря в землю. Из-за того, что половина его лица оказалась закутана в шарф, слова было трудновато разобрать. — Но почему? — Кадзуха тут же подхватывает диалог. Нельзя упускать такой шанс. Особенно, когда Скар начинает говорить первым. — Не знаю, — он усиленно топчет хрустящий снег под ногами, жмурясь от летящих в лицо снежинок. В воздухе витает какой-то особый запах. Запах зимы. Каэдехара не знает, как его описать, он слишком абстрактный: от неразборчивого трещания желтых фонарей до запаха имбиря из кофеен через дорогу. Кадзуха этим запахом упивается, утопая в ощущениях. — Не нравится мне ни холод, ни вся эта мишура на улицах, ни громкие прохожие. — Ну так сейчас Новый год. — Вот поэтому и не нравится. Каэдехара фыркает, а потом цепляет ладонь Скара, переплетая их пальцы. — Какой же ты Гринч, — посмеивается он, ловя на себе недовольный аметистовый взгляд. Они погружаются в топкую декабрьскую тишину, когда вечера более темные, а люди более сонные. Кадзуха и сам бы готов заснуть, но глаза ему слепит мерцание снежинок в воздухе. Будто маленькие парашютики, будто холодные семена одуванчиков. Кадзуха вспоминает обжигающее лето, когда одуванчики росли на каждом шагу, и от одних только мыслей об этом снег под ногами, кажется, начинает таять. Но он тут же возвращается в холодную уютную реальность, где единственный источник тепла — его сердце. Оно настолько ярко и сильно пылает, что его, наверное, можно было бы нацепить вместо звезды на городскую елку. Оно бы сияло даже ярче. Может, хоть тогда бы Скар улыбнулся. Они поворачивают налево, следуя за ровным рядом фонарных столбов. Идя вдоль резной черной ограды, с соседней улицы доносится музыка и человеческие голоса. Кадзуха краем глаза цепляется за соседний поворот. Наверное, особенные энтузиасты устроили праздник на площади. Скар всего этого не замечает, просто идя дальше, подтягивая Каэдехару за собой. А если и замечает, то очень хорошо притворяется. Кадзуха уже говорил, что Скарамучча давно подчинил себе все эмоции. Они проходят еще пару шагов — и кусочек праздника пропадает из поля зрения. Каэдехара жадно запоминает каждую деталь, которую успел заметить: яркий-яркий свет (площади всегда лучше подсвечивались), огни городской елки и маленькие фигурки людей, кружащихся в эстетичном хаосе. Кадзуха устремляет задумчивый взгляд себе под ноги. В груди зреет что-то пылкое и горячее, даже куртку хочется расстегнуть. Кажется, там тоже загораются новогодние огни. Кажется, внутри него тоже разворачивается праздник, шумный и теплый-холодный. И этот праздник рвется из Каэдехары наружу. — Ты умеешь танцевать вальс? — Чего? Скар успевает только недоуменно захлопать глазами. Кадзуха, поддаваясь какому-то необъяснимому порыву, название которого все никак не приходит в голову, хватает Скарамуччу за плечо. Они застывают друг напротив друга под прицельным светом уличного фонаря, будто на сцене. Вокруг клубится таинственная тишина, сверкающая и вязкая. — Давай научу? Заодно согреешься. — Кадзуха, что ты творишь- Каэдехара делает резкий шаг влево, и Скар оторопело замолкает. — Смотри, тут не сложно... — Почему ты решил заняться этим посреди улицы, объясни мне пожалуйста? — речь Скарамуччи сбивается и путается, прямо как его ноги, потому что Кадзуха пропадает с радаров Тейвата, уходя куда-то в свой мир. Кажется, даже начинает что-то неразборчиво напевать. Какой-то простой мотив, старый, как архонты, и заедающий, как развирусившийся хит. Он не сводит взгляд с земли, смело переставляя ноги. Он даже не уверен, что правильно их переставляет. Откровенно говоря, он совершенно не умеет танцевать вальс. Но, мельком глянув на растерянное лицо Скара, он с неконтролируемым удовлетворением понимает: он ведет. И ведет легко, быстро и плавно. Будто всю жизнь учился танцевать вальс в пустом парке в минус пятнадцать. Будто он родился для этого момента. И снег, кажется, становится более белым, слепит глаза, из-за чего вся картина мира неумолимо смазывается, растекается, как поздний Дали. Как тающий снег. Как тающие от смущения щеки Скара. Кадзуха ловит его взгляд всего на мгновение, тот растерян и мечется по кружащейся реальности. И в голову прицельным выстрелом приходит мысль: Он будет любить его вечно. Он будет вечно любить это мгновение. Он готов заспиртовать его, засахарить, засунуть в снежный шарик, и хранить прямо у сердца. Чтобы охлаждало своей снежностью пылкое сердце и согревало в моменты ледяной пустоши. Но, как и свойственно всякому мгновению, оно заканчивается. Внезапно и нежеланно, хоть и по инициативе Каэдехары. Он просто резко тормозит, цепляясь за единственное, что не расплывается перед глазами, — круглые-круглые от удивления аметисты. Они почти не танцевали, сделав всего несколько кругов, но дыхание отчего-то сбилось, и сердце разогналось, как после марафона. Кадзуха пришел последним, но до одури доволен. Между их взглядами повисает долгая (очень субъективно) пауза, повисает, как снег на проводах. И резко обрывается, когда Каэдехара чувствует толчок в грудь. Спину обжигает мягкий холод. Он даже не успевает понять, как оказался в сугробе. — Эй! — недоуменно отзывается он, барахтаясь в снегу. Подняться не получается, поэтому Кадзуха просто сверлит Скара осуждающим взглядом из-под съехавшей на лоб шапки. Но тут же остывает, когда видит, как Скарамучча, накрыв ладонями пылающее лицо, отходит от него на пару шагов. Проходит секунда осознания. И Кадзуха начинает смеяться. Снег попадает ему за шиворот, в ботинки и, кажется, в рот. Но ему слишком смешно от сюрреалистичности этой ситуации. Скар давно подчинил себе все эмоции. Все, кроме смущения. — Скар? Не переживай ты так, — сквозь рассыпчатый смех выдает Каэдехара. Скарамучча кидает на него испепеляющий взгляд, и снова прячет красное лицо в ладонях. — Заткнись, — говорит он, будто в бреду. И, кажется, начинает уходить. — Скар? Ты мне не поможешь? — в ответ — кипящее молчание. — Ты же не бросишь меня в сугробе? — Отстань. — Скар, я заболею и умру. — Мне все равно. — Неправда, — смех постепенно сходит на нет, потому что зубы перестают попадать друг на друга. — Ты же не злишься на меня? — Отстань. — Тебе ведь понравилось. — Нет. Скар уходит медленно. Однозначно, намеренно. Фыркая и пыхтя, у Кадзухи все-таки получается выкарабкаться из снежного кокона и, на ходу отряхиваясь, он бежит за ним. Прицельный луч уличного фонаря молча и снисходительно светит им вслед.