Утро сегодня прекрасное

Нет ничего прекраснее спокойного утра. Утро — оно как Новый год. Как начнется, так ты день и проведешь. Утро — это основа, фундамент, старт человеческого бодрствования. Новое рождение. Новая реинкарнация. Каждую ночь умирает старая версия вас, а утром рождается новая. И, как бы это ни звучало утопично, надуманно и наигранно, почему бы не пофилософствовать? Тем более, утро сегодня прекрасное. Солнце почти слепит, льется через окна золотом, затапливает всю комнату. И в таком даже не жалко утонуть. Кажется, птицы никогда не замолкали, кажется, будто они пели всегда. Будто они не живые, будто это жизненная условность, заложено в стартовые настройки. Хотя, может, это утреннее обновление. Свет в комнате не горит — и так слишком светло. Чайник на столе тихо урчит, даже кота заводить не надо. Техника намного практичнее и долговечнее. Да и аль-Хайтам не очень любит кошек. Впрочем, задумываться об этом не часто приходится, да и грустить по этому поводу нет смысла. Потому что невозможно грустить в такое прекрасное утро. Весь воздух будто пропитан каким-то эфемерным спокойствием, оно почти осязаемое. Теплое, как одеяло или солнце. В такое хочется закутаться с головой, пропитаться им полностью. Хайтам передергивает плечами от таких мыслей. Да, — снисходительно вздыхает, — метафоры явно не его стихия. Но расстраиваться не приходится. Потому что утро сегодня прекрасн- — Бездна! Выкрик из соседней комнаты заставляет уголки губ поползти вверх. После него следует неразборчивый ворох ругательств и, кажется, даже глухой удар обо что-то. Аль-Хайтам жмурит один глаз из-за звука, но от чтения не отрывается. Делает глоток чая, ставит обратно на стол. Ругательства непрерывным потоком доносятся откуда-то из соседней комнаты, слышится какое-то копошение, что-то падает на пол. Хайтам переводит взгляд на окно, щурится от яркого солнца. Утро сегодня прекрасное. Умиротворение приятно разливается по грудной клетке, затапливает легкие, но ты не задыхаешься. Наоборот, как глоток свежего воздуха. Как новое рождение. — Архонты, да как же так...! Умиротворение разваливается в пух и прах, когда в кухню врывается ураган. Катастрофа, стихийное бедствие. Спасайся, кто может. Кто не может, пишите завещание. Молите спасения у архонтов. Потому что люди после такого не выживают. Аль-Хайтам делает глоток чая. Крутые парни не смотрят на взрыв. И в бездну тоже не смотрят. Иначе она посмотрит в ответ, и парни уже будут не такими крутыми. Хайтам не смотрит, потому что ему лень. Он и так знает, что на него надвигается ураган. Бездна уже смотрит на него, прожигая дыру в грудной клетке. — Доброе утро, — протягивает спокойно, не смотрит. Да и ему не обязательно смотреть, чтобы увидеть взрыв. Он видел его миллионы раз. Это уже давно отпечаталось в голове картинкой, выжглось на веках радиоактивным пеплом. Хайтам может закрыть глаза и воспроизвести изображение с точностью до секунды. Такие взрывы всегда одинаково разрушительны. — Да чтоб ты провалился! — возмущенно, эмоции хлещут через край, затапливают все вместо солнечного света. У аль-Хайтама всегда есть баллон с кислородом. — Сильно сомневаюсь, что земля когда-нибудь разверзнется прямо у меня под ногами. Выбирай более реалистичные методы расправы, — методично перелистывает страницу, следя за ровными рядами строк. Ни за что себе не признается, что уже перестал читать. — Заткнись! Не беси меня еще больше! — проходит мимо, проносится ураганом. Кажется, кружка Хайтама на столе чуть не слетела от потока яростной энергии. — Ты необычайно груб даже для самого себя, что-то случилось? — не выдерживает и поднимает глаза. Аль-Хайтам, конечно, крутой парень, но смотреть на взрыв довольно уморительно. Алые глаза вспыхивают, горят огнем. Кажется, вот-вот начнется пожар. Губы поджаты. Видимо, сдерживают нескончаемый поток брани, поразительная выдержка. Руки сжимаются в кулаки, одна из них едва не приземляется на стол, но вовремя останавливается. Видимо, вспоминает, что стол куплен на деньги аль-Хайтама. Похвально. Похвально, что хотя бы что-то он способен помнить. — Ты..! — указательный палец выстреливает в секретаря стрелой. Почти насмерть. Но у него иммунитет на стрелы. Он просто слишком крут. — Мне даже не хватает слов, чтобы описать, насколько я сейчас не хочу с тобой разговаривать! — Я всегда знал, что у тебя скудный словарный запас, — изящно подхватывает кружку со стола, делает размеренный глоток. Кружку он берет вовремя, потому что чужая рука все таки падает на стол. — Оставь свои язвительные комментарии при себе, — отворачивается, махнув на секретаря рукой. — Мне сейчас не до этого! — фыркает, подлетая к навесным шкафчикам. — Кружки, если что, в том, что справа, — участливо поясняет, когда в левом посуды не находится. — Без тебя знаю! — весь он — сгусток злости и раздражения. Как наэлектризованный ковер. Ступишь — получишь удар током. И пусть он невообразимо ничтожен по сравнению с молнией, все равно неприятно. Такое абсурдное сравнение рисует на лице у Хайтама ухмылку. Он отпивает немного чая, снова утыкаясь в книгу. Он давно потерял строку, на которой остановился. Кавех ставит кружку на стол и, постояв в ступоре пару секунд, срывается с места в свою комнату. Секретарь даже не успевает заметить, как он исчезает. Впрочем, тот в любом случае вернется. Потому что чай он налить забыл. От этого и спокойно, и неприятно одновременно. Из соседней комнаты снова доносится какое-то копошение. Радует, что они живут в разных комнатах. Аль-Хайтам бы не перенес хронический беспорядок в помещении. К тому же, ему бы пришлось сесть за убийство. Хотя, камеры в Сумеру не такие уж плохие. Бесплатное жилье — звучит как перспектива. Прогнозы сбываются, и архитектор снова влетает на кухню в криво застегнутой рубашке. На удивление, она надета не задом наперед. — Архонты, — бормочет себе под нос, как проклятье. Хайтам снова поднимает глаза над книгой, смотря за происходящим. Он ее не откладывает, чтобы не было ощущения, что он пялится. — Ну как так вышло... — Если ты сейчас что-нибудь разобьешь, я не буду это оплачивать, — врет. Нагло и бессовестно. Каждый раз, когда Кавех что-то разбивает, на следующий день эта потеря восполняется, иногда даже вдвойне. Естественно, не Кавехом. Тот кидает на него злобный взгляд исподлобья, на секунду обернувшись. — А еще сегодня ты моешь посуду, -— мимолетно уточняет секретарь, не смотря в алые глаза. Иначе он получит ожог роговицы. — Заткнись! — дергается всем телом, носясь из одного конца кухни в другой. — Мне сейчас не до... — до ушей доносится громкое шипение. Секретарь переводит на него взгляд из чистого любопытства. Кавех отскакивает от чайника на пару шагов, приложив пальцы к уху. — Тебя мама в детстве не учила, что горячие чайники трогать не надо? Можно обжечься, — снова цепляет рукой кружку. Чай в ней уже давно переварился, превратившись в темную субстанцию. — Удивлен, что ты не знаешь таких простых истин. — Откуда я знал, что он горячий!? — выпаливает, повышая голос. Смотрит прямо на Хайтама, но, не получив ответной реакции, возвращается к своему занятию. Но застывает на месте на несколько секунд. Задумался. — Чай левее, на верхней полке. Кавех ему ничего не отвечает, только пыхтит. Но, все-таки достав чай, демонстративно громко хлопает дверцей. — Если сломаешь дверь, будешь сам ее чинить, — буднично добавляет Хайтам, глянув на него краем глаза. — Тогда ты вообще останешься без квартиры, — шипит Кавех, молниеносно удаляясь в дверном проеме. — Я удивлен, что этого еще не произошло. На протяжении следующих пяти минут архитектор мечется по квартире от своей комнаты до кухни, гоняя ветер. Периодически он спотыкается (непонятно, правда, обо что), из коридора слышно, как он что-то роняет, после чего не очень сдержано ругается. Хайтам иногда возвращается к книге, смысл которой он уже упустил. К чаю решает не возвращаться. Не меняя положения, он смотрит в окно. Утро сегодня прекрасное. Кавех возвращается еще через три минуты, кажется, наспех причесанный, с не до конца надетым носком на правой ноге и угрюмым лицом. От одного его вида небо бы разразилось ливнем, а дети зарыдали бы в три ручья. Аль-Хайтам не очень любит детей. И до сих пор не понимает, почему живет с одним их них. — В бездну эти будильники, — бормочет архитектор, наконец наливая себе чай, предварительно взяв чайник за ручку. Хорошо, что он учится на ошибках. Случай не совсем безнадежный. — И чем же они тебе так не угодили? — книгу секретарь все же откладывает и поднимается с насиженного места. Кавех сверлит его напряженным взглядом, но не останавливается. Чай оставляет на столе, и резко перемещается в противоположную сторону, заглядывая в холодильник. — Отстань от меня! — рявкает архитектор, выглядывая из-за дверцы. Хайтам равнодушно жмет плечами, отворачиваясь к окну. Там картина повеселее будет. — Не порть настроение еще больше, будь другом. — Не дай архонты мне быть твоим другом, — фыркает секретарь, опираясь бедром о подоконник. Кавех ему ничего не отвечает, только цокает. Эмоционально так, с чувством, с расстановкой. Он всегда такой. Концентрированная эмоция. Истеричная такая, яркая, почти вырвиглазная, как солнце в июльскую жару. Хайтам снова замирает в одном положении, приковав взгляд к соседу. Как бы он не отрицал, пейзаж за окном быстро надоедает. Проходит минута, и архитектор захлопывает холодильник, предварительно махнув на него рукой. — Ты есть не собираешься? — совершенно безразлично тянет секретарь, вскинув брови. — Нет у меня на это времени! — в пол тона бормочет Кавех, удаляясь в другую комнату. — К тому же, — кричит он уже из коридора. — Это не твое дело! — Ну разумеется, — аль-Хайтам только вздыхает, и дробью рассыпается в усмешке. Кавех на кухню больше не возвращается, решив пощадить хотя бы одно помещение в квартире. И на том спасибо. Кажется, что-то опять падает, и теперь уже отчетливо слышно эмоциональное ругательство. Хайтам готов закрыть глаза и безошибочно описать все изменения в подвижной мимике Кавеха. Как брови мгновенно сводятся к переносице, будто две остроконечные стрелы. Как он хмурит нос, отчего тот немного вздергивается вверх. Как сжимает губы в полоску, тонкую, как линия кардиограммы. Как до скрежета стискивает зубы. Странно, что они еще не раскрошились. К тому же, его зубная щетка в ванной всегда напрягала Хайтама, потому что выглядела так, будто ее пропустили через мясорубку. Ну явно неуравновешенный человек. И вот, видимо, чтобы его сумасшествие уравновесить, архонты послали ему аль-Хайтама. И почему-то предварительно не спросили самого аль-Хайтама. И теперь ему приходится терпеть в своей квартире цирк. С одним клоуном. Хотя Кавех, пожалуй, мог бы заменить целую труппу. Потому что каждая его реплика — представление, спектакль, театр одного актера. Каждый жест и взгляд, все будто прописано и выверено заранее. Будто он каждый вечер тренирует перед зеркалом эмоции, будто оттачивает их, отполировывает до слепящего блеска. И секретарь бы давно ослеп, если бы не пропускал каждый концерт. Прямо как сейчас, когда Кавех едва не вываливается в коридор с рюкзаком, чуть не снеся гардероб у двери. — Имей совесть, — отстранено бормочет Хайтам, появляясь в дверном проеме. Облокачивается на дверной косяк и ждет представления. Надо же хоть когда-то воспользоваться бесплатным билетом. — Громи квартиру хотя бы когда я не дома. Кавех метает в него острый рубиновый взгляд, как копье. И этот один его взгляд — целое представление. Закатывает глаза, цокает и кривится, потом отворачивается. Может, он просто ждет аплодисментов? — Буду я еще стесняться попасться тебе на глаза, — ворчит, не с первого раза попадая ногой в кроссовок. Хайтам складывает руки на груди, наблюдает. — Так ты мне так и не скажешь, за что ты проклинаешь несчастные будильники? Кавех ничего не отвечает, только дыру в груди сверлит. У него вместо глаз бур. Все архитекторы такие странные? — Я проспал, — угрюмо отчеканивает он, борясь со шнурками. — Такой ответ тебя устроит? — Вот как, — неотрывно наблюдает за Кавехом. В голове вырисовываются уморительные развития событий. Но аль-Хайтам стоически ждет. — И куда же ты опоздал, если не секрет? — спрашивает совершенно буднично. Эталон будничного тона. Секретарь сам этот тон открыл, он и есть концентрированная будничность. Архитектор смотрит на него, как на идиота. «Ох, слава архонтам, все на своих местах», — думает про себя Хайтам. — Ты вот вроде умный человек, — шнурки на кроссовках с нехарактерным для них треском затягиваются, и Кавех поднимает скептичный взгляд на соседа. — А задаешь такие глупые вопросы! — он фыркает, и это целое действие в несколько актов, целая композиция. Как бы аль-Хайтам не препирался, он почти готов поаплодировать стоя. Но для такого случая он бы, знаете, все же сел. — Просвети. — В Академию я опаздываю, куда еще! — Кавех не выдерживает, плюясь ядом вместо слов. Очень правдоподобно. Спецэффекты потрясающие. Аль-Хайтам смотрит на него. Намерено долго. Прожигает в архитекторе дыру, выдерживает самую важную паузу в его жизни. Не ржать, Хайтам, не ржать. Он делает глубокий выдох. — Сегодня воскресенье, Кавех, — и удаляется на кухню, не оборачиваясь. Мысленно ведет обратный отсчет. Раз. Два. Тр- — Так ты знал! — до него все поразительно долго доходит. Тяжелый случай. — Хайтам! Губы растекаются в снисходительной улыбке. Секретарь смотрит в окно, забирая со стола свою книгу. Утро сегодня прекрасное.