О зеркалах

Из цзинши пропадает зеркало. Небольшое, но единственное, стоявшее на низком столике рядом с тазом для умывания. Лань Ванцзи замечает не сразу – ему зеркало ни к чему, он способен собраться даже с закрытыми глазами, но интересуется, что произошло. Вэй Ин смущенно смеется. Разбил. Бывает. Это же ничего, Лань Чжань? Следующим вечером Лань Ванцзи приносит новое – побольше, овальное, на трех добротных ножках. На месте прежнего оно смотрится даже лучше. Вэй Ин часто в него поглядывает. Проходит мимо, плещет в лицо водой, выползает из постели, одевается. И смотрит. Не подолгу, коротко – взгляд, крошечное движение бровей на обычно живом и подвижном лице, и внимание уже на чем-то другом. Он весь – энергия. Лань Ванцзи любит его больше всего на свете. А Вэй Ин любит в ответ. Шепчет вечерами, стонет ночами, бормочет на рассвете – я, я, я, Лань Чжань, знаешь, я очень тебя люблю, Вэй Ин так сильно любит тебя, Лань Чжань, ты ведь знаешь? Лань Ванцзи знает. И целует дрожащие ресницы, и обнимает, вжимаясь тесно и горячо-горячо, и дышит с ним одним воздухом, и любит в ответ. Вне всяких сомнений – любит. Им хорошо вдвоем. Они подходят друг другу. Совпадают и в важном, и в мелочах, и даже там, где, казалось бы, природа разнесла их к полюсам, все равно оказывается, что они с легкостью могут с этим мириться, не пытаясь другого перекроить. А зеркало в какой-то момент снова пропадает. Лань Ванцзи оно и вовсе не сдалось, но Вэй Ину оно нужно, поэтому он спрашивает еще раз. А Вэй Ин, занимавшийся до этого чем-то над бумагой для талисманов, вскидывается. Улыбка едва-едва касается глаз. – А? Да, видишь ли, у тебя ужасно неуклюжий муж… Возможно, он устал. Возможно, что-то случилось. – Ничего страшного. Выберу поустойчивее. – Не стоит, Лань Чжань, незачем. Что мне в нем смотреть? Два уже разбил, мне и таза хватит, честное слово. – Нет никакой проблемы купить зеркало, Вэй Ин. Беспокойство – не беспокойство даже, какое-то тревожное предчувствие колет под ребра. Улыбка в уголках губ Вэй Ина застывает. – Правда, Лань Чжань. Правда. Не нужно. Ну вот, ты хмуришься, ну что такое? Разве я сказал что-то не так, Лань Чжань, эр-гэгэ, ты что же, хочешь все деньги ордена на зеркала спустить? – яркая, живая улыбка возвращается. – Ха-ха, давай начнем завтра же, обещаю тебе, я справлюсь, я расколочу их все… Если Ханьгуан-цзюнь решил скупить все зеркала в Цайи для своего криворукого супруга, этот ничтожный не станет препятствовать. А, Лань Чжань? Только чур брату сам рассказываешь! Лань Ванцзи поднимает с пола осколок. – Как скажет Вэй Ин. И слушается. Нового зеркала не появляется ни следующим вечером, ни через день, ни на следующей неделе, когда он спускается в Цайи по делам ордена. Но он начинает замечать то, чего не замечал раньше. Одурманенный взаимностью, сведенный с ума первыми месяцами жизни вдвоем, влюбленный до такой степени, что насилу оставляет мужа даже на несколько часов, он позволял себе не видеть того, что должно было броситься ему в глаза с самого начала. Они могут проходить мимо лавки с выставленными на витринах блестящими клинками, могут опускаться в ледяной источник (Вэй Ин нечасто, но время от времени тоже это делает), могут умываться над жестяным тазом – неважно. Любая отражающая поверхность сгодится, чтобы Вэй Ин замер на мгновение, чтобы его плечи окаменели, чтобы его улыбка перестала быть искренней. А затем – щелчок, как наваждение, как оборванный сон, и он уже снова такой же, как обычно, веселый, болтливый, привычный и родной. Конечно же, на вопросы он не отвечает. О чем ты, Лань Чжань, милый, все хорошо! Со мной все в порядке, с чего ты решил? Да я прекрасно выгляжу, не прекраснее тебя, конечно, мой дорогой нефрит, но кто ж с тобой сравнится-то? Идем, Лань Чжань, будешь так стоять, там все паровые булочки раскупят, давай скорей! Лань Ванцзи не настаивает, чувствует – надавит еще, и Вэй Ин спрячется, закроется, станет осторожнее. Поэтому он отступает. Он умеет ждать. К сожалению, слишком хорошо. И принимается ждать. И наблюдать. Вэй Ин действительно выглядит так, будто он в порядке. У него, кажется, нет проблем с собственным телом. Он спокойно смотрит на свои руки и ноги, он легко остается нагим, позволяет себя разглядывать, касаться, и касается сам. Его можно целовать, везде, когда угодно, как угодно. Все так же, как и до этого. Ему можно говорить, что он красив. Он хихикает и отмахивается, не принимает всерьез – Лань Чжань, ты давно не глядел на себя! – но не выглядит задетым. Но нет, ему нельзя показывать его же отражение. Тогда он теряется, пугается почти, и иногда, если думает, что Лань Ванцзи на него не смотрит, хмурится, отворачивается торопливо. А если это происходит вечером и если они ласкают друг друга после, Вэй Ин раз за разом выбирает позицию, чтобы оказаться спиной. Он активничает, но торопится, не замолкает ни на мгновение, Лань Чжань, быстрее, как ты можешь заставлять меня ждать. Прогибается, вжимается лицом в постель, Лань Чжань, Лань Чжань, пожалуйста, так хорошо, Лань Чжань, ты так безжалостен со своим несчастным мужем… Но целоваться ему в такие ночи не хочется. И смотреть в глаза – тоже. Это тревожит. Тревожит потому, что закономерность прослеживается слишком явная. То есть… да. Положа руку на сердце, Лань Ванцзи в какой-то момент понимает, в чем, должно быть, дело. В отражении – именно в нем. В гуевом зеркале, которое показывает Вэй Ину не Вэй Ина, но Мо Сюаньюя. Лицо, которое ему не принадлежит. – Мне-то все равно… – говорит Вэй Ин, когда Лань Ванцзи не выдерживает и спрашивает прямо, не дает увильнуть. Его голос трескается, и через трещину утекает наигранная живость. – Тело и тело, лицо и лицо. Какая разница. Украл – но что уж теперь, мальчишка сам так решил, дурачье малолетнее, да ничего и не поделаешь. А я и так проживу. Лань Ванцзи знает, что это неправда – он лукавит, может быть, и перед самим собой. Проживет, в этом сомнений нет, слишком он любит жизнь, даже после всего, что с ним было, но в легкость, с которой он об этом говорит, не верится. – Вэй Ин. Иди ко мне, – и тянет сам. Лань Ванцзи обнимает его, скользит раскрытыми ладонями по спине, обхватывает крепким кольцом рук и прижимается щекой к виску. Ему самому так лучше, проще, теплее и спокойнее, а сердце, а что сердце, ему больно не впервые. Вэй Ин тоже расслабляется, некрепко обхватывает его в ответ, как-то устало стекает на плечо. Из него будто по очереди вынимают кости, и с каждым новым словом он все тише и мягче, все безвольнее. – Ладно – я, – повторяет Вэй Ин. – Но ты… Я знаю, ты любишь меня не за лицо, но… Тебе ведь наверняка тяжело? Смотреть на меня и видеть не меня? Будто мало ему чувства вины, с горечью думает Лань Ванцзи, будто он не вынес уже троекратно все страдания, которые человеку полагаются, будто не потерял уже все, что имел, и даже больше. И теперь, лишенный даже своего прошлого облика и скучающий по нему, он беспокоится не о себе. Разве Лань Ванцзи вообще имеет право жаловаться? Пусть и приходили в голову такие мысли (мерзкие, стыдные и неблагодарные), он никогда о них не говорил и не скажет, потому что, что бы ни подкидывало ему его ненасытное до Вэй Ина воображение, разум знает – у него в руках есть все, что ему нужно. Он любил его, пока его не было ни в одном из миров, и любить его теперь, улыбчивого, яркого, непоседливого – проще простого. Он рядом. Лань Ванцзи дает себе несколько мгновений, чтобы обдумать то, что собирается сказать. – Вэй Ин думает, что я предпочел бы любить воспоминания о его прошлом теле, чем его самого, живого и здорового, но в другом? – Ай, ты не понимаешь. Это… у тебя не было никакого выбора. Ты не можешь захотеть меня прошлого и тут же получить, ты можешь только отказаться от меня нынешнего, и… тихо, тихо, подожди, Лань Чжань, я знаю, что ты никогда этого не сделаешь, мы говорим не об этом. – А о чем мы говорим? Почему мы вообще говорим обо мне? Вэй Ин досадливо цыкает. Выдыхает, согревая дыханием шею. – Потому что. Скажи, ты помнишь меня, Лань Чжань? Наверное, Лань Ванцзи отвечает слишком быстро: – Помню. – В твоем ордене лгать запрещено, – без энтузиазма напоминает Вэй Ин, и у Лань Ванцзи леденеет в груди. – За тринадцать лет, Лань Чжань? Конечно, он помнит. Моменты, эмоции, события. Помнит, как впервые встретил его, помнит, что Вэй Ин говорил, помнит, что он смеялся, что улыбался, что его глаза светились озорством. Помнит кроликов, помнит его любимое ханьфу, помнит дурацкие шуточки, помнит гуеву книжку с неприличными картинками. Он помнит, что. Но Вэй Ин прав. Так остро, так болезненно прав. Он не помнит, как. – Вэй Ин… Как он говорил, как он смеялся и хмурился, как звучал его голос, как пахли его волосы. Сейчас не думать об этом не сложно – у него снова есть Вэй Ин, он снова с ним, а то, что он другой, не так и заметно. Потому что… о, небожители. Потому что большую часть воспоминаний Лань Ванцзи утратил. И Вэй Ин это знает. Чувствует, видит, понимает ли, и теперь звучит так сочувственно, смиренно и печально: – Вот именно. Первыми ушли воспоминания о голосе. Лань Ванцзи в какой-то момент вдруг понял, что больше не знает, как он звучал. Тогда же понял, что забыл запах. Через несколько лет он, напуганный подернувшимся дымкой родным лицом во сне, пробовал его нарисовать. И не сумел – он никогда не умел рисовать. А учиться времени не осталось – воспоминания утекали сквозь пальцы прямо в тот момент. Руки Вэй Ина сжимают его немного крепче, вытягивают обратно из липкого холодного прошлого. – Знаешь, почему я зеркало выкинул? То, первое? Я начал привыкать. Боюсь представить, что ты чувствуешь… Лань Ванцзи берет его за плечи и мягко, бережно отстраняет от себя, чтобы на него посмотреть. Заглянуть в глаза, увидеть излом бровей и залегшее в уголках губ несчастье. На него такого, уже родного, уже знакомого и любимого, на него, единственного и самого важного. И Вэй Ин смотрит в ответ доверчиво и грустно. – Послушай меня, пожалуйста, – Лань Ванцзи обнимает ладонью его шею, гладит затылок, и там, под волосами так тепло-тепло. – Я люблю не лицо. Не глаза, не нос, не губы, не пальцы, не руки, ничто из этого. Я люблю тебя. И потому что я люблю тебя, я люблю твои губы, – короткий, ласковый поцелуй, – глаза, – по одному поцелую на каждое веко, – брови, – еще два, – волосы и все-все-все, что принадлежит тебе. Ты ведь сам говоришь – не было никакого выбора. Его не было и у тебя. Но шанс – шанс появился у нас обоих, и… Вэй Ин податливый, но его взгляд тонет где-то среди их ног. Глаза закрыты, улыбка вымученная, и Лань Ванцзи знает, что он тяжело выносит подобное, но целует его еще. Сухими губами в сухие губы. Вэй Ин бессильно протестует: – Ха, Лань Чжань, а нечасто ты так много… – Я не закончил. Я хочу сказать… одну ужасную вещь. Это хорошо, что ты привыкаешь. Нам с тобой обоим можно скучать. Но чем быстрее мы – ты, Вэй Ин, ты – примешь этот… может, нежеланный, может, слишком дорогой подарок, который ты все равно никак не можешь вернуть, тем скорее тебе станет легче. Лань Ванцзи снова тянет его к себе, обнимает, и горячее влажное дыхание греет слои ханьфу на его плече. Вэй Ин шепчет: – Лань Чжань… Лань Ванцзи перебивает его снова: – И дело не во мне. Я люблю тебя. И теперь твоя очередь. Вэй Ин коротко вздыхает: – Ты невыносим. – И как же ты меня выносишь? – Чудом, Лань Чжань, – тихий смешок. – Только чудом. Следующим вечером на столике рядом с тазом снова стоит небольшое круглое зеркало.