В полёте бескрылой ласточки

Чудесное было время. Не знаю можно ли его назвать самым лучшим периодом в моей жизни, но это точно было время нескучных бесед, весёлых встреч, веры в счастливое и светлое будущее… но и время печальных надежд, постоянных тревог и разочарований. Я тогда только поступил в университет. Было это ещё осенью 1976 года. Приятно вспоминать те годы, пору радостей, первых достижений, первых глубоких разочарований… пору надежд. А на что надеялись? В светлое коммунистическое будущее? Да, конечно. Но каждый при этом всё равно надеялся на что-то своё, особое, личное. Так и я. Кроме надежды на светлое будущее нашей страны, я не раз обдумывал и своё будущее. Что оно из себя будет представлять? — семья, дети… сложно это было даже просто уложить в голове. Может, из-за моей догдашней ещё незрелости. В семнадцать лет юноши и девушки совсем о другом думают, а у меня уже планы чуть ли не на три десятка лет вперёд. Дожить бы ещё до того времени. Но разве мои мысли можно было хоть чем-то остановить? Если уж задумаюсь над чем, так потом силой из них не вытянешь. Сдав успешно все послешкольные экзамены, мне удалось с большим трудом поступить в Московский университет на филологический факультет, куда я так рвался последние четыре года. Мне всегда талдычили, что родители, что учителя, мол, я способный, что у меня большое будущее, а значит, просто обязан учиться именно там, а не где-нибудь в другом месте, ссылаясь на авторитетность и важность этого ВУЗа. Хотя лично мне было как-то не особо важно, в каком именно ВУЗе учиться, главное, чтобы на филологической специальности, к которой я был привязан всей душой, а в каком заведении её осваивать — меня волновало уже в меньшей степени. Но когда поступил в МГУ, то был настолько горд этим, что, казалось, моё тщеславие (если его можно было так назвать) выросло раз в десять: я ведь студент МГУ. В моих мыслях это звучало в стиле Маяковского, как в его «Стихах о советском паспорте»: Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза! Только у меня было наподобие: Читайте, завидуйте, я — студент Московского Университета! Так и началась моя студенческая жизнь. Мне, как иногороднему, было предоставлено чудесно общежитие, в котором мне предстояло прожить ближайшие пять лет. Это было средней высоты здание в шесть этажей из светлого кирпича. Довольно приятное как снаружи, так и внутри место. Только если снаружи можно было говорить о некой безмятежности и покое, царившем вокруг этого здания, то внутри жизнь кипела во всю: молодые девушки и парни, бегающие вдоль длинных коридоров с кастрюлями, из которых столбом идёт пар, сковородками и чайниками, кто-то шёл с тазиками, в которых скомкано сжалась свежевыстиранная одежда, кто-то стоял в очереди к плите, чтобы просто погреть чайник. И всё это под чуть слышимые мотивы какой-то старой песни, доносившиеся из маленького радио, на одной из полок на кухне. Видно, кто-то из здесь живущих поставил, чтобы не скучать. Только кто? Народу тут столько, что, если спереть, не смогут даже найти даже подозреваемых, не то что самого виновного. Моя комната была в самом начале коридора, у выхода на лестницу. Хорошее расположении, поскольку здесь всегда было куда тише, нежели чуть дальше, ближе к кухне и вечно занятой ванной комнате. Соседи, которых было всего двое, оказались довольно приятными людьми. — Я Саша, — представился невысокий парень, протягивая руку. — А я Ваня, — как-то смущённо пробубнил я, пожимая его руку в ответ. — Очень приятно. — Взаимно, — ответил Саша, в чьём лице не дрогнул ни один мускул. Казалось, он так часто со всеми знакомиться, что для него это уже нечто обыденное. Либо же это я такой затюканный, что никогда ни с кем не знакомился первым. — Ты у нас кто? — спросил Саша, развалившись в кровати, расположенной прямо напротив моей. — В каком смысле? — уставился я на него непонимающе. — Ну, с какой филологии я имею в виду, — объяснил он, не сводя с меня своего любопытного взгляда. Как раз этот его взгляд меня, наверно, более всего и смущал. Он меня впервые видит и, как моего соседа и, возможно, будущего хорошего друга, он хочет рассмотреть все мои черты, постараться их запомнить, чтобы потом, при необходимости, уметь спокойно их воспроизвести в мыслях. Но было в этом взгляде ещё что-то, нечто игривое и задорное, что меня как раз и смущало. Думаю, это лишь мои выдумки, но они так плотно засели у меня в голове, что теперь я просто не мог смотреть на Сашу и отвечал ему, глядя в пол, пока он продолжал сверлить меня улыбающимся взглядом. — Русская, — всё так же пробубнил я, стараясь увести взгляд в сторону. — А-а, русист, значит, — довольно отозвался он. — Классно. А я француз. Tu comprends? * — внезапно добавил он по-французски. Не знаю, отчего это, но мне так понравилось его французское произношение и это лёгкое, романтичное картаванье, что тут же возникло желание услышать что-то подобное ещё раз. Но я лишь спросил: — Что? — Не понимаешь? Ты какой язык учил в школе? — спросил он, выпрямившись на кровати, пока я остолбенело продолжал стоять, поглядывая то на него, такого всё-таки, как оказалось, высокого, то в окно, что расположилось между нашими кроватями. — Я? — зачем-то переспросил. — Немецкий. — О-о, тогда ты точно не поймёшь, что я говорю, — ухмыльнулся довольно Саша, проведя рукой по полосатым обоям на стене. — Немецкий такой… лающий. Куда уж ему до нашего мелодичного французского! — затем издал лёгкий смешок, словно подзадоривая меня на спор. — Вообще-то даже наш русский тоже по-своему лающий. Просто мы этого не замечаем, но иностранцы это очень чётко слышат. А ваш французский так… — Ладно-ладно, хорошо! — внезапно затараторил Саша, присев на край кровати. — Извини, просто пошутить хотел. Не думал, что ты так среагируешь. — Как? — деланно удивился я. — Ну, серьёзно, что ли. Это ведь так глупо спорить о красоте языке. А ты такой серьёзный, прямо сразу покраснел от негодования, ха-ха-ха. Пока он говорил, я и сам не заметил, как завороженно смотрю то ему в глаза, то на его улыбающиеся губы, над тонкой линией которых виднелся еле заметный пушок усов. Всё в его внешности притягивало, хотя ничего такого сверх особенного в ней не было: Саша был бледнолиц; не сказать, чтобы спортивного телосложения, но при этом имел довольно превосходную осанку да и сам по себе был подтянутым. Каштановые волосы были тщательно зачёсаны назад, от чего, бывало, вставали небольшим хохолком, который он тут же пытался снова уложить, но бессмысленно — хохолок вновь возвращался на прежнее место. Однако при всём при этом одет он был довольно небрежно: вся сплошь измятая клетчатая рубашка, казалось, висела на нём. Можно было подумать, будто он за последнее время резко убавил в весе, отчего вся одежда теперь на нём моталась как на вешалке. Такие же не по размеру были и брюки, которые с него точно упали, не будь они туго опоясаны коричневой полосой ремня. Но вопреки всей внешне кажущейся неопрятности, с далека всё смотрелось очень даже хорошо. Казалось, что имена эта «неопрятность» в одежде придавала своему владельцу ту своеобразную особенность, что так пленяла взгляды смотрящих на него. «Да на него что ни надень, всё будет сидеть идеально», — подумал я, всё так же разглядывая его в меру худую фигуру. — Ты чего? — внезапно донёсся до меня его слабый тембр голоса, резко отдаваясь в голове гулким эхо. Подобное я уже испытывал, когда мама будила меня в школу: сквозь пелену всё никак не отпускающей меня дрёмы, повелительный тон матери скорее вставать и собираться на учёбы казался лишь очередным сном, особенно если чуть прикрыть веки. Но, как показывает практика, каждый третий человек, только на секунду прикрывший глаза, вновь погружается в приятную сонную негу. И тогда в считанные минуты повелительный тон матери перерастает в уже крикливый гомон: «Проспал!». — Да так, ничего, — пробормотал я, принявшись разбирать с собою принесённый пакет с вещами. — Ты сонный какой-то. Видно, не выспался совсем, — произнёс Саша, размеренно пройдясь вдоль комнаты. В ответ я издал лишь тихое мычание в знак своего согласия. Затем в комнате повисла неприятная тишина. Я мог наконец-то погрузиться в свои мысли, изредка бросая мимолётные взоры в сторону бродящего по комнате Саши, который с нескрываемым любопытством осматривал каждый угол комнаты, заглядывая в различные ящики и тумбочки. — Чёрт, — проворчал он, улыбаясь, — хоть бы кто рубль потерял или копеек пятьдесят. А то ведь даже как-то скучно. Раньше хоть какие-то записки, послания оставляли «потомкам». А теперь же ни записки, ни монетки. Жлобы, — смеясь, подытожил он. В его голосе чувствовалось небольшое разочарование: говорил он правду, ему было действительно скучно и, видно, непривычно ничего по типу «послания потомкам» не найти в комнате, но и унывать он тоже не думал. Заглядывал под кровати, под стол… — Ну вот! — воскликнул он. — Уже хоть что-то, — затем он отлепил из-под столешницы старую жвачку, наклеенную ещё нашими предшественниками. — Фу, брось её. Зачем трогать? — воскликнул я. Сам вид некогда кем-то жёванной жвачки вызывал у меня отвращение, не говоря уже о том, что Саша сейчас держал её в своих руках. — А что? В ней ведь заключена целая история. Вот представь, её мог жевать как парень, так и девушка. А зачем? Парень мог жевать просто от скуки, а девушка, чтобы привлечь его внимание, — Саша говорил всё это с таким серьёзным видом, рассматривая при этот всё тот же белый комок у себя в руках, что можно было подумать, будто эта «важная» тема и множество из неё вытекающих вопросов его правда волнует. — Что? — зачем-то переспросил я в изумлении. Саша, всё так же непрерывно вертя в руке жвачку, продолжил: — Ну, или она просто не хотела чистить зубы, — и разразился громким смехом. Я тоже издал что-то вроде небольшого смешка, но всё так же пребывал в неведении: он сейчас шутит или он делал этот «анализ» философского характера на полной серьёзности: по его выражению в тот момент ни за что не скажешь, что он шутит. — Что ж, ладно, где тут мусорное ведро? — В углу там, — ответил я. — Но в нём пакета ещё нет. Надо будет сегодня купить. — Кхм, ну, ладно, — ответил Саша, затем подошёл к окну, открыл его и выбросил в него белый комок. — Эй! — возмутился я. — Ты чего? А если кто увидит? — Летящую из окна жвачку невозможно увидеть, если не знать, что она должна полететь именно в этом самое время и именно из этого самого окна. Никто не станет просто так рассматривать окна, ожидая, что кто-то может вдруг выбросить из него жвачку — белый комок, который даже в комнате бывает сложно найти, не говоря уже о… А тебя это так волнует, а? — и он снова расхохотался. — Сам не мусорю и… другим не позволю. — Ох ты! — деланно испугался Саша. — И что сделаешь? Накажешь? — Нет, но… — я запнулся. — Просто некрасиво это. — Ха-ха, ладно-ладно, не обижайся. Больше не буду так делать, чтобы тебя не смущать. Я вновь пробубнил что-то вроде протяжного «угу» и принялся разбирать вещи. Весь последующий остаток дня прошёл в молчании. Я разобрал свои вещи, Саша свои. Затем к нам подселился и третий сосед, которого звали Андреем. Он был тоже довольно приятен внешне, разве что он был абсолютно молчалив. С ним в течение всего дня нам так и не удалось поговорить. Может быть, он робел с непривычки. Но всё же ни я, ни Саша не оставляли попыток его разговорить, несмотря на то, что практически все его ответы были довольно односложны и просты: да-да, нет-нет. Иногда проскакивало «возможно» и «может быть», но это было тоже довольно редко. Под конец дня, когда я не только разложил все свои вещи, но и успел сходить в магазин и докупить всё необходимое, включая мусорные пакеты и набор губок для мытья посуды, Саша лежал ничком на кровати, вглядываясь в пустую белизну потолка, словно разглядывая невидимые на нём картинки. А Андрей и вовсе куда-то ушёл и мы его не видел вплоть до самого вечера. Но, может, оно и хорошо: из-за его молчаливости в комнате нависало что-то неприятное. Складывалось ощущение, будто кто-то умер, и мы храним обет молчания. «Ничего, — решил я для себя, — пару деньков и он сам разговорится. Более чем в этом уверен. Я ведь и сам отчасти такой же: пока со мной не заговорят, первым никогда не решусь. Так что да, ему надо просто привыкнуть к новой обстановке, в конце концов привыкнуть к нам, мы ведь совсем чужие люди со своими историями, со своими жизнями, увлечениями и взглядами. Время всё решит и расставит все точки над i»