Синее море, рыжий огонь

      ― Прошу прощения, сэр... ― стук каблуков, вежливый и робкий голос за спиной.              Чжун Ли не утруждает себя лишним взглядом, не отрывая глаз от картины.              ― Картина не продаётся, мэм, ― он всё же бросает короткий взгляд через плечо.              Женщина смущена и огорошена. Чжун Ли её эмоции ничуть не трогают. Он отворачивается.              Шорох одежды и стук каблуков за спиной отдаляются.              ― Глупец, ― вкрадчивый голос пронзает едва вошедшую тишину. ― Сколько ещё ты будешь убегать?              Чжун Ли морщится.              Глаза на картине океанские, синие, волосы огненные, рыжие, ткань формы серая. Улыбка острая, лукавая, но в уголках смешинки и едва слышные отголоски нежных слов.              Глаза справа белые, волосы белые, одежда белая. Губы не улыбаются, в сжатых линиях упрёк и боль. И холод.              ― Я не бегу, баобэй, ― Чжун Ли мягко улыбается.              Губы Чайлда кривятся.              ― Тогда отпусти меня!              Чжун Ли ничего не отвечает, вновь отворачиваясь. Смотреть на картину безопаснее, легче. Меньше шанс вновь увидеть кровь на своих руках, мёртвый синий взгляд и золото собственных слёз, перемешанное с алым.              Когда-то давно Чжун Ли был цел, память и разум чисты, душа и сердце полны любви. Когда-то давно Чайлд был жив, тусклые глаза светились нежностью, душа искрила и пела жаждой боя.              Теперь Чжун Ли покрыт трещинами эрозии и медленно разваливается на части, разум беспросветно тускл, а память в тумане, душа и сердце вымазаны чёрным изнутри. Теперь Чайлд мёртв, нежность выпила пустота, душа замолкла, едва выпало оружие из ослабевших рук.              Красного так много. Красная кровь, красная земля, красное небо, красная пелена у Чжун Ли перед глазами. Красный заменяется чёрной пустотой, в глубине которой слышится треск и гаснет проблеск золота. Вспыхивает белый.              ― За что, Чжун Ли?..              Если бы Чжун Ли мог ответить.              Чайлд снова с ним, снова рядом. Вместо синего-рыжего-серого только белый-белый-белый. Белый взгляд, белый холод голоса, белый лист души.              Чжун Ли плевать. Чайлд снова с ним. Черноте, лезущей из трещин, этого достаточно.              Идут года, идут столетия. Люди живут, рождаются, умирают. Меняются.              Чжун Ли всё такой же. И белый-мёртвый-призрачный Чайлд вместе с ним.              ― Отпусти меня, Чжун Ли.              Зачем, Аякс? Баобэй, разве тебе плохо?              ― Отпусти.              Но если ты уйдёшь, что останется?              Годы идут, люди меняются. Меняется всё вокруг. И Чжун Ли всё труднее вспомнить, как всё было.              Чжун Ли боится. Чернота внутри дрожит и растёт. Чжун Ли берётся за кисть.              Первые картины неуклюжие и неловкие. Пятна цвета, неровность линий. Чжун Ли не останавливается.              Синева на холсте горит ярко, капелькой моря. Рыжий горит огнём. Серый одежды, белый снега, жёлтый песка. Бирюзовая зелень волос. Золотистые камни. Но синевы и огня больше всего. Они смотрят со всех сторон, со всех холстов. Чернота внутри довольна.              ― Это не я, ― белые глаза прикованы к холсту. ― Ты уже ничего не вернёшь.              Рука касается картины, оставляя исчезающий белый след. Чжун Ли всё равно. Чайлд здесь, рядом с ним. Смотрит со стен, звучит белой укоризной в голосе. Но он здесь.              Он здесь.                            ― Когда-нибудь ты устанешь. Когда-нибудь ты поймёшь.              Сегодня белый проникновенно-мягкий. Сегодня белый ластится, точно змея. На языке сладкий яд, и Чжун Ли подставляет бокал.              ― Разве такой судьбы для нас ты желал?              Чжун Ли смотрит вокруг. Люди-пятна везде, яркие, бегут-живут, дышат.              Сам он – чёрное пятно, трещины и туман памяти. Чайлд – белый, чистый. Траурный.              ― Я от тебя не откажусь.              Губы напротив кривятся в горькой улыбке.              ― Жестокость тебе не к лицу.              Трещины хрустят, чернота едва слышно мурлычет.              Должно быть, показалось.                                   ― Не похож.              Кисть дрожит в пальцах Чжун Ли. Синий смотрит на него с холста, но Чжун Ли смотрит в белый. За улыбкой напротив острый кинжал. Этот яд Чжун Ли пить не намерен.              ― Не смей.              Чайлд смеётся. Смех белый, как и весь он, холодный, оседающий инеем вокруг. Чжун Ли хочет стереть его, не дать запятнать море и пламя.              ― Скоро ты совсем его забудешь, Чжун Ли.              ― О чём ты? Я рисую тебя, баобэй, ― Чжун Ли возвращается к холсту.              Синий всё так же прекрасен, пламя волос горит.              Белый жесток.              ― Всё равно забудешь. Когда-нибудь ты ошибёшься.              Чжун Ли не слушает. Кисть в руках не дрожит, уверенно касаясь краски.              На холст брызжет красный.              ― Вот и ошибся.              Чернота внутри радостно воет.              Чжун Ли молчит.              Синий становится красным, рыжий становится красным. Чжун Ли трогает холст и сам становится красным.              Белый смеётся радостным-звонким-больнобольнобольно.              Холст летит на пол, красного больше не видно. Лишь белый и холод улыбки.              ― Ты ничего не изменишь.                                   ― Прекрати, Чжун Ли. Прекрати, прекрати, прекрати.              Белый настойчив, белый врезается в уши, в разум, в мысли, метель и пурга.              ― Нет.              ― Перестань мучить себя. Ты страдаешь, Чжун Ли.              ― Нет.              Неправда. У Чжун Ли всё хорошо. Синий на месте, и рыжий на месте. Красного больше нет.              Чёрный сочится на пол из трещин.              Белый умоляет.              ― Перестань мучить меня.              Нет, нет.              ― Ты ведь знаешь, Чжун Ли. Ты знаешь, Чжун Ли.              ― Перестань.              ― Ты знаешь, что меня не должно здесь быть.              ― О чём ты, баобэй? Всё хорошо.              ― Ты знаешь, Чжун Ли.              ― Прекрати.              ― Отпусти меня.              Нет.              ― Отпусти.              Чжун Ли зажимает уши руками.              ― Отпусти.              ― Прекрати!              ― Отпусти.              ― Я сказал, прекрати!              Тяжёлая книга врезается в стену. Чайлд даже не увернулся.              Чжун Ли плачет. Золото капает на пол.              Белый рядом. Невесомо касается, белой кошкой остатки тепла в сердце.              ― Ты должен отпустить меня, Чжун Ли. Мы слишком долго страдали.              Вместо золота на пол капает чёрный.                                   Город давно позади. Чжун Ли не узнаёт мест, но знает куда идти.              Вокруг туман, или туман в голове. Разницы нет.              Чёрный внутри, и трещин уже нет. Только чёрный.              Белого нет. Белый ушёл. Белый оставил его.              Чжун Ли должен найти его.              Белый, баобэй. Аякс.              Река, что текла здесь, давно пересохла, отдав свой синий. Огонь, что в сердце горел, погас, став пеплом.              Вокруг туман. Серый.              Когда-то синий был здесь, и рыжий был здесь. И красный. Много-много красного, на земле, на руках. Теперь зелень травы. И серый.              Скоро всё станет чёрным, выползая из трещин, что больше не держат.              Белого нет.              Белый ушёл.              ― Ты снова здесь.              Нежная рука в волосах. Чжун Ли поднимает голову.              В золоте солнца исчезает туман. Яркий синий напротив искрится улыбкой, пламя волос горит. Чернота шипит, испаряясь.              ― Мы снова вместе.              И белого больше нет.