И всё такое прочее

      Азик (а полностью, между прочим, Азазелло), может, и трёхтысячелетний ангел смерти и карающая рука Ада, которая на Иисуса Христа смотрит как на пиздюка, вчера родившегося, но в некоторых вещах он всё равно жалок и беспомощен, как младенец. Таких вещей существует ровно две: любовь и всё такое прочее.       При мессире таких слов, пожалуй, вообще говорить не следует: он будет долго ржать, а в конце пошлёт в пешее эротическое; ещё и уволит нахрен, чего доброго. Нет, на такие пранки Азик при всей своей отшибленности не решается, а то торчи потом вечность у котла с какими-нибудь блудницами беспонтовыми и открученный хвост мазью мажь три раза в день. Ну нахуй, короче.       Мда, людей испортил квартирный вопрос, а ангелов смерти — тренды тиктока и ангелы обыкновенные. Один конкретный ангел, если точнее. И тоже не всех подряд, а только Азика. Последнему, конечно, всегда выделяться из толпы хотелось, но не таким же, сука, образом. Ему и премии "Молодой человек года" вполне хватало, чтобы чувствовать себя особенным.       Но тут, как говорится, пути Господни неисповедимы.

***

      За все причинённые ему в последнее время страдания и приступы экзистенциального кризиса Азик пожелал бы Дане уебаться с велика через руль ещё раз сто и желательно подряд, если бы Даня, даже наебнувшись с велика через руль, не выглядел как Божье чудо, от одного взгляда на которое в человеческом теле Азика на мгновение прекращались все процессы жизнедеятельности. Это был не то защитный механизм психики, оберегающий от всего святого, не то бьющее кувалдой по голове восхищение, не то всё сразу, причём порезанное кубиками, прогнанное через блендер и вываренное в адском котле. Для себя Азик характеризовал возникающие ощущения словом отвратительно и с выводами не торопился.       А отвратительно, говоря начистоту, было всё, особенно то, как Даниэль, кажется, прихвостня Сатаны вообще не почитал за древнее могущественное зло во плоти, зато на каждую встречу приносил его любимый тройной эспрессо из кофейни на углу, скачал тикток специально для того, чтобы на Митрохина подписаться (закончил тем, что закидал Азика смешными видео с котятами), и всегда улыбался от уха до уха, как совершенный идиот. Раньше таких, как он, кажется, блаженными звали, и правильно делали. Но Азика Даня не сильно бесил почему-то. Азику просто было как-то непонятно и хотелось немного ускорить апокалипсис.

***

      Думать о чувствах раздражает. Не его это специализация — покалывания в грудной клетке отлавливать и от них ночами не спать, бесконечно просчитывая, какими мягкими могли бы быть чужие светлые волосы между его пальцев.       Тело сопротивляется. Эфемерное внутреннее гнётся и постепенно ломается, впуская внутрь новые незабываемые ощущения, похожие на смерть, только будто наоборот. Необъятная мясорубка эмоций, из которой неизвестно как выбраться: то ржать в голос тянет и ставить огонёчки на очередной присланный ролик с котом, то рыдать под песни Булановой, меланхолично куря в окно (хотя никотин на Азика перестал действовать ещё веке в шестнадцатом, но это просто красиво и пиздец выразительно). И, блять, не расскажешь же никому.       Благо, Азик просто великолепно шифруется: со стороны будто ничего и не происходит, даже Даня никаких отклонений от нормы не подозревает, а у него чуйка на ложь, как у Азика гей-радар — вещь безотказная. Даня по-прежнему открыто и мягко улыбается, и таскает на голове свой дурацкий кандибобер, как будто он женщина или балерина, и запивает кока-колой "Доместос" в таблетках, пока они сидят у Азика на хате, слушают плохую музыку и смотрят ютуб, и почему-то думает, что они с Азиком друзья и последнего обязательно получится вытащить на путь истинный. Азик уже десять раз предупредил, что хуй там плавал, но у Дани всё равно какие-то свои расчёты и слепая вера в чудеса.       Опять же, эти пути Господни... Ёбнешься с ними, если честно.       Азик лежит на диване, листает тикток и вслух жалуется: он уже неделю ничего не снимал, а новые тренды так и не появились. Азик старается не смотреть на сидящего рядом Даню, который в ответ растягивает губы в самой невинной и всепрощающей на свете улыбке и, не глядя на Азика, просит не переживать — тренды обязательно скоро обновятся, он уверен. У Азика начинается аритмия, тахикардия, преждевременная смерть и всё такое прочее подходящее обстоятельствам, и он думает, что надо обязательно напиться в этот же вечер. Азик разбирается в пиве. В чувствах Азик не разбирается.

***

      Когда все стадии принятия неизбежного пройдены, остаётся только дрейфовать в океане недовольства собой (что с Азиком обычно случается примерно раз в никогда столетий), но, будучи слишком привыкшим потакать собственным слабостям, всё ещё не отказываться от маячащего перед глазами беретика, к которому снизу крепится самый невинный в мире ангел. Если вкратце, то Азик в дерьме по уши: ему не нравится сам факт того, что он что-то чувствует. Но Даня-то нравится. Даня вообще, сволочь безгрешная, не может не нравиться, хотя у него и печать божья на всё ебало. Он же буквально светится, как фара дальнего вида, и прямо Азику в душу, не обращая внимания на то, что там темно, как в гробу. Он ко всем добр и всех готов простить, и Азика это раздражает до зубовного скрежета.       Ему нравится на Даню смотреть. Как он смеётся, и хмурится, и удивляется, и хлопает ресницами, и впервые пробует газировку, и говорит, и дышит, и попросту существует. Азику хочется оградить его ото всех, потому что люди глупы, мелочны и подлежат истреблению посредством конца света — они недостойны лицезреть ангела. Никто недостоин. Азик хочет забрать его себе и тоже быть для него особенным.       Всё это кипит внутри, но наружу не выливается — снаружи всё как обычно, только теперь они иногда встречают вместе рассветы. В первых робких лучах красно-жёлтого солнца Данино лицо озаряется спокойным и уверенным счастьем. В его душе тоже идёт какая-то работа, но он молчит пока. До поры до времени.

***

      У Дани с эмоциями дела обстоят получше, чем у Азика. Да, земные ощущения странные, но Даниэль быстро учится, а его сердце, открытое миру нараспашку, впитывает всё, словно губка. Даня быстро смекает, что к чему, Даня не умеет врать, Даня решает, что лучше всё честно выложить, а дальше будь что будет. Он жутко нервничает и для храбрости перед встречей выпивает залпом целый флакон "Туалетного утёнка".       От Дани несёт химозной морской свежестью, он слегка шатается и от избытка ощущений непонимающе пялится в ковёр, но он помнит, зачем пришёл, и на иронический вопрос Азика, собирается ли ангел блевать прямо сейчас или немного повременит для приличия, отрицательно мотает головой. К Азику приходит мысль принести воды, но обычная тут, кажется, уже не спасёт, а святой в доме не было отродясь, так что он просто присаживается рядом, одной рукой облокачивается на спинку дивана и ждёт, когда Даниэля отпустит. Даня вдруг поворачивается, поднимает на Азика трогательно испуганный взгляд (сердце у последнего в этот момент решительно отказывает качать кровь) и явно хочет что-то сказать, но изо рта вдруг вырывается невнятное бульканье, и Даня бежит, потеряв по пути шарф, на второй этаж в ванную. Слышатся характерные звуки, и Азик в голосину ржёт, бережно поднимая с пола белую полоску ткани.       Даня возвращается бледный, как полотно. Он, наверное, готов заплакать, но им овладевает вдруг такая отчаянная решимость, которая просыпается в людях, ангелах и прочих существах именно в те моменты, когда всё рушится у них на глазах. Даня сдвигает в тонкую полоску свои очаровательные светлые брови, и выдаёт с таким видом, словно читает доклад на студенческой конференции: — Я пришёл сказать, что я тебя люблю.       Выжидающе смотрит. Азик от всей души надеется, что сможет сохранить лицо, потому что внутренности внезапно стягивает тугим узлом, хочется ворчать, плакать и на всякий случай кого-нибудь убить. — Да блять, Мурзилка... — говорит Азик с лёгким придыханием, выдающим в нём шок. — Ты всех любишь.       Даня мнёт в руках свой идиотский кандибобер. — Да нет, я... да, конечно, — сбивчиво пытается он оправдаться, — я каждую тварь Божью люблю, это правда, потому что все мы братья и сéстры, и Он говорит нам возлюбить ближнего своего... Но с тобой я другое имел в виду, — добавляет Даня чрезвычайно серьёзно и снова поглядывает на Митрохина.       Внутри у Азика что-то обрывается и летит вниз с космической скоростью, по пути ломая рёбра, но он только приподнимает бровь. Даниэль решает, что до Азика просто не доходит, а значит, надо объяснить. — Мне с тобой очень нравится. Когда мы тусуемся, — Даня слегка запинается на недавно вошедшем в его лексикон слове, — у тебя, мне хорошо. Я чувствую тепло вот тут, — он отодвигает лацкан своего бежевого тренча и касается пальцами груди. — И мне хочется держать тебя за руку, и летать вместе, и обниматься с тобой, и ерошить твои волосы, и целовать тебя тоже хочется, и, и, и... — И всё такое прочее? — с усмешкой интересуется Азик. — И всё такое прочее, — кивает Даниэль.       И Азик наконец выдыхает.