Трещина.

Юлий сразу не мог сказать чем ему не понравился этот парень, но отчего-то он остановился невдалеке и решил понаблюдать за ним. Зачем? Юлий не знал. Это был обычный миссионер евангелисткой церкви, которые в военную пору особенно активно проповедовали на улице и распространяли литературу. Что же заинтересовало и раздражило Трабера в этом образе? Может то что миссионер был очень-очень высок, отчего почти упирался головой в вывеску магазина, или от того что улыбался как придурок, сбежавший из больницы? Может дело даже не в нём, а в месте? Именно на этом углу у магазина Юлий в детстве останавливался с отцом, чтобы посмотреть на флюгера на башне в конце улицы, оттуда их было видно лучше всего, два флюгера — архангел Михаэль и Габриэль, оба с мечами, оба красивые, кованные. Юлий помнил, что они могли на этом месте и час стоять, отец был не против. Они ещё покупали в магазине чего-нибудь вкусного вроде леденцов и вот так стояли. Ели и разговаривали о пустяках. И вот теперь когда отец на фронте место на этом углу облюбовали евангелисты. Юлий скрипнул зубами, но продолжил изучать юношу-миссионера. На вид ему было лет восемнадцать, лицо у него было белое, даже слишком для осени, шапки на нём не было, по ветру развивались ржавые кудри, на тонкой журавлиной шее с кадыком размером с хорошее такое куриное яйцо, болтался чёрно-белый шарф в полоску, из тёплого на евангелисте так же была безрукавка прикрывающая верхнюю часть старой пастерской рясы. Голос у него был живой и бодрый, даже с расстояния в шагов десять до Юлия долетали фразы из его проповеди: — Бог любит вас! — примерно такова была главная мысль, от которой Трабера выворачивала наизнанку. Конечно любит, папу в первую очередь, особенно когда артобстрел или атака. Нет, Юлий не разуверился, и он отлично понимал что миссионер в чём-то прав, но сама форма такого утверждения опротивела юноше, как и рассказы про то что вот-вот, ещё чуть-чуть и победа, вот ещё пару месяцев и армия дойдёт до Северного моря, и война кончится, и папа вернётся, и они вновь будут стоять на этом углу и любоваться тем как два архангела поворачивают свои мечи в ту сторону куда бежит ветер. Хотя теперь когда рядом свой балаган устроили евангелисты такое удовольствие могло и не состоятся. Юлий озлобленно шаркнул подошвой по мостовой и двинулся прямым курсом на миссионера, по пути подобрав небольшой камушек. Евангелист же продолжал как ни в чём не бывало, не замечая его манёвра, проповедовать, хотя люди в большинстве своём проходили мимо и не литературу, не листовки не брали, но миссионер явно не унывал. Он, абсолютно по-придурошному улыбаясь, смотрел на прохожих. — Почему не в армии? — щерясь и скалясь, спросил Юлий, останавливаясь под самым носом у долговязого проповедника, тот с интересом замолк и, наклонившись, начал пристально рассматривать спрашивающего. Юлия пробрала дрожь, даже через свои толстые очки он видел какие живые и добрые глаза у миссионера, он сто лет не видел таких глаз и такой улыбки уж точно. Война как известно стирает и то и другое с лиц, но этого тощего она почему-то обошла стороной. — Что вы спросили, брат? — уточнил миссионер, мило моргая и тут же вытаскивая из своего ящика маленькую книжечку с крестом, явно готовясь вручить её ему. Юлий, набравшись смелости, поднял глаза и хрипло повторил вопрос: — Почему не в армии? Не брат ты мне, уклонист! Этот вопрос не произвёл на миссионера никакого впечатления, да и добавленное оскорбление тоже, он улыбнувшись ещё шире, наклонил голову набок и по-доброму ещё раз посмотрел на Юлия. Трабер рыкнул от злости и, сжав зубы, задумался не примеряется ли слуга Божий к его кепке или куртке. Наконец миссионер вежливо ответил: — Не в армии, потому что по возрасту не подхожу, и я, извините, не уклонист! И зря вы так, все люди братья! Юлий ошалело заморгал глазами. Неужели этот парень был его сверстником? Ну или на год старше? В шестнадцать лет быть под два метра ростом это как? Открыв рот от удивления, Трабер даже не нашёлся что сказать, а миссионер быстро взял инициативу в разговоре в свои руки в дырявых перчатках. — Вы атеист? — участливо спросил он, наклоняясь к Юлию. Осенний ветер унёс этот вопрос, но Юлий всё же отличное расслышал. Трабер, сжав зубы, выдал фразу которой всегда отвечал отец: — На войне атеистов нет! Глаза миссионера загорелись ярче костров древней инквизиции. Юлий сглотнул, зря он наверное подошёл. Камень в кармане беспокойно жёг руку, Траберу не терпелось его использовать. — Мне семнадцать! Меня Марк зовут, а вас как? Я понимаю почему спрашиваете, здоровый лоб, а стоит и голосит, а не воюет, мол нехорошо. Да только я же тоже воюю! Война то идёт не на фронте, а здесь — в тылу! Война за человечность! Война за Бога в душах людей! — сказав это, миссионер протянул Юлию книгу и серьёзно проговорил: — Вот возьмите, прочитайте, или пошлите отцу на фронт! Эта книга поможет! По главе в день читаешь и от врага рода человеческого улетаешь, как у нас говорят! Юлий растерянно принял книгу и стал думать, как бы не теряя лицо, сбежать от этого парня. Он был слишком дружелюбен для столичного жителя, тем более он был слишком дружелюбен для человека, который не торгует, а отдаёт даром, вообще если честно он был слишком дружелюбен для кого-либо вообще. Трабер, замешкавшись, всё-таки нашёл в голове какие-то слова и выплюнул их: — Знаешь Марк, ни черта ты не воюешь, потому что не за что! Нет никакой человечности больше, да и места Богу в сердцах тоже! Война идёт там на фронте, а у отца моего уже есть, только настоящее, наше, а не этот еретический перевод! Миссионер опять проглотил все его слова и не поморщился. Юлию это его дружелюбие очень не нравилось и он, сгорбившись смотря на миссионера исподлобья, приготовился уже уходить, но проповедник вдруг звонко рассмеялся, чем привлёк внимание прохожих и ответил с такой любовью и достоинством, что у Трабера по спине маршем прошли мурашки размером с мышей. — Место для Бога есть всегда! И в вас оно тоже есть, вы острый ум, да папист, но однако как ловко вы меня! Вот только человечность это то за что стоит воевать и погибать даже если её нет и не было! Это здорово что вы умеете отличать зёрна от плевел, у вас был очень хороший наставник раз вы умеете хранить истину! Я восхищён! Юлий не нашёлся что ответить. Он просто заморгал глазами. Нет. Это был не проповедник, это был какой-то пришелец с другой планеты. До этого все свои пятнадцать лет Трабер ни то что ничего подобного не слышал, он в книжках про такое не читал. Камень в кармане зажёг руку невыносимым пламенем. Юлий прикусил губу и выдавил последнюю попытку показать миссионеру, что это его с отцом угол: — А что твои пастеры о войне говорят? Знаю я вас евангелистов, вы в своих общинах сеете зёрна сомнения в сердца наших граждан и патриотов! Букунские шпионы! Сторонники униатов! Юлий понимал что эта жалкая попытка, но это всё что он знал про этих таинственных евангелистом. Всё что слышал от знакомых и читал в газетах. Всё о чём рассказывал пресвитер в соборе святого Павла. И как он понял из смеха миссионера, всё это было ничем иным как иллюзиями, которые представители различных конфессий рассказывают друг о друге, боясь за свою неразумную паству. Марк, досмеявшись, заметив что у его коробки уже потихоньку собираются зрители, воздел руки к небу и громко сказал: — И снова обличаете! И правы! Да, наши пастеры говорят, что это не святая война по восстановлении Первого Рейха! Да это так! Мы считаем что Бог попустил этот кошмар, а по иному я войну назвать не могу, по грехам нашим! Наш край погряз в славе прошлого, мы забыли кто мы на самом деле, поставили национальное выше духовного! Наши отцы как и ваши молятся за наших воинов, но они смотрят на причины и уроки которые мы должны извлечь из этого конфликта по другому! Насчёт букунской руки — все наши станки и типографии отечественные и находятся на балансе у всем известных меценатов! А на счёт унии, мы против очередного раскола, поэтому нам как и вам скорбно видеть как Гешпанцы с остальными словитскими народами собирают из клочков центральную церковь и выбирают себе своего лжепапу! Вы очень прозорливы, но такие обвинения выдвигать нехорошо… — не успел Марк договорить это, как Юлий всё-таки швырнул в него камнем, прохожие одобрительно загудели, они явно были не на стороне миссионера. Камень пролетел мимо, долговязый проповедник ловко увернулся и с недоумением и грустью посмотрел на Трабера. Тот раздосадованно ответил ему таким же взглядом. Правда голову Юлий зря поднял, камень, который он бросил, отлетел от стены прямо ему в лицо. Удар получился сильным, земля как будто ушла из-под ног, прохожие исчезли в мгновение ока. Юлий, очнувшись, с тоской принял протянутую руку миссионера, тот помогая ему подняться смеялся и с любовью спросил: — Вы как? Живы? Поднявшись, Юлий потрогал лицо, на переносице кровоточила ранка, но больше Трабер боялся не за лицо. Нет. Его интересовали его очки, сняв их, к своему ужасу Юлий увидел что на оправе появилась маленькая трещина. Ну вот зачем он камнем кинулся спрашивается? Злясь больше на себя, чем на миссионера, Юлий сам не заметил, как принял из рук последнего платок и приложил его к ране. — Это хорошо что с вас пример остальные не взяли! А то меня уже не раз пытались камнями побить, — с доброй усмешкой заметил Марк. Юлий, вздрогнув, посмотрел на него исподлобья и тихо спросил: — Что же прямо здесь? — Нееет! — протянул миссионер и, мечтательно посмотрев на флюгер, добавил: — Бить пытались в Гетенштрассе, где верлинский квартал! Меня сюда перевели, чтобы там не убили… Услышав последнее слово, Юлия передёрнуло окончательно. «Так он и вправду воюет!» — подумал он и неловко протянул парню руку, смотря сквозь свои толстые очки с маленькой трещинкой на оправе, тихо сказал: — Ты прости меня Марк! Дурак я! А ещё христианин… — Все мы совершаем ошибки, да и побивание камнями еретиков, это древний обычай! — рассмеялся Марк, но со всей серьёзностью пожал Юлию руку и спросил: — Мир? — Мир! — уверенно сказал Юлий, его почему-то прекратило раздражать дружелюбие и любовь в глазах миссионера, он свыкся. Теперь перед ним стоял только один вопрос — как сохранить этого парня на этом же месте до конца войны, или хотя бы до отцовского отпуска? Почему-то без него Юлию теперь этот угол не виделся совсем, ну и конечно голову съедал ещё вопрос: где такие ещё водятся? Этот миссионер был явно не от мира сего, но не мог же он существовать в одиночку! Он бы не выжил, значит где-то ещё были такие же люди и Юлию очень захотелось на них посмотреть. — Давай по новой, меня Юлий зовут, Юлий Трабер, приятно познакомится! — смущённо проговорил парень, вновь протягивая руку миссионеру, тот, просияв, пожал её. — Меня Марк Шлаг, тоже очень приятно! Приходи к нам на Лагштрассе четыре, у нас там в общине беседы каждое воскресенье, ты очень прозорливый и яростный папист, с таким моему отцу будет интересно побеседовать! — Твой отец пастер? — с интересом спросил Юлий, ему так и представился такой же долговязый громадина только постарше. Марк смущённо потёр шею и скромно ответил: — Ну да… — тут же миссионер вдруг вскинул руки и, размахивая ими, добавил: — Ты только не подумай! Он на войне был, ему ступню миной оторвало вот он и в столице! Юлий, вновь вздрогнув, улыбнулся и кивнул, как бы говоря что ничего плохого об его отце он не думал. Глаза миссионера сверкали добром и бесконечной радостью. Трабер, не выдержав этого взгляда, всё-таки спросил: — Слушай Марк, а почему ты такой радостный? Миссионер, улыбнувшись, сложил руки вместе ответил: — А чего грустить? Вот с тобой познакомился! Юлий недоверчиво прыснул, Марк, посерьёзнев, ухмыльнулся и нравоучительно добавил: — Господь завещал: Радуйтесь и веселитесь, яко мзда ваша многая на небесех! Юлий с неохотой уходил с угла, с которого так хорошо было видно флюгер с архангелами, где стоял теперь такой родной и придурковатый миссионер. Карман вместо камня теперь грело евангелии, да на вогемской, а не на латини, но всё же, тоже книга! Трабер не понимал, что с ним, но почему-то он был счастлив, а на сердце было тепло. Увидев в глазах миссионера добро, он будто заразился им и теперь тоже придурошно улыбался, наверное и глаза тоже сияли так же из-под толстых очков. Очков с трещиной на оправе.