Пустое

Какаши все давно осточертело, и никакие таблетки и мозгоправы ничего с ним не поделали бы и не поделают, потому что никто не сможет поменять его мысли внутри, если он того не захочет. Мысли были разные, одни поганее другой, и от того слушать праздные, пафосные речи о долге и чести, любви к деревне, воле огня и прочей дребедени было еще невыносимее. Но Какаши терпел — он был очень терпеливым. Он смирился со своей жизнью, которой он живет, и судьбой, которая у него была — жить как шиноби и умереть как шиноби, все, ничего больше. В этом не было ничего плохого, но и ничего хорошего тоже не было — он бы, Какаши, например, не пожелал бы такой жизни никому. Быть шиноби — гнилое дело. Шиноби — не рыцарь и не самурай, хотя даже и за теми грешки водятся. Шиноби — как крысы, лазутчики, шпионы, безликие тени, оружие, созданное войной и для войны. Вот, ради чего Какаши и вся деревня живет. Бесконечный, замкнутый круговорот смерти и ненависти, так было, есть и будет всегда, потому что такова человеческая природа. Воля огня, деревня… И сотни тысяч идут умирать за это иллюзорное, когда-то выдуманное кем-то очень хитроумным. Лишь крупицы этой силы достаются избранным, а без них ты в мире шиноби — никто. У Какаши была такая частичка, шаринганом называют, да и то, она по сути и не принадлежала ему — это чужое, заимствованное, за что его и ненавидят, и клеймят все, но и боятся, что главное. И вот, живешь ты, работаешь, день и ночь, упахиваешься, как тягловая кляча, если выживешь — вот тебе деньги и немного покоя. Выживают только сильнейшие, у кого от рождения есть либо имя, либо сила, а лучше и то, и то сразу, остальные так, расходный материал. Конечно, никто в лицо никому так не скажет, но более менее смышленые понимали, что к чему, и знали свое место. А те, кто не понимал, то искренне верил во всю вешаемую ему лапшу на уши и готов был чуть ли не лоб расшибить от счастья, что он живет в такой великой деревне и выполняет такую великую миссию. Какаши терпеть таких не мог, но понимал, что это — необходимость, ведь деревня была одним большим механизмом, системой, нуждавшаяся в винтиках и запчастях, которая со времен первого хокаге не прекращала свой неумолимый ход. Какаши осознать это помог отец своей безвременной, но героической по меркам общества кончиной. Так он попытался смыть с себя позор, что ему не очень-то удалось — Какаши, по крайней мере, этот поступок не оценил. Потом быстротечные годы в команде, которая теперь вся уже была мертва — не без его участия — а затем однообразные, серые будни в АНБУ. Какаши одно время очень сильно хотел умереть, но поднять на себя руку и повторить подвиг отца он не решался, просто ему назло — он хотел, чтобы ничто не связывало его с отцом, даже такая мелочь. Ночь, иногда спутница-луна, иногда красивые звезды на небе, на которые он редко смотрел, только если на часах, бездумно уставив на пару минут взгляд вверх. Тяжелое и в то же время почти невесомое, обмундирование, с собой нет ничего лишнего, на лице маска, потом вторая маска. Дышится тоже тяжело, но Какаши привык. Ночи неизменно сопутствовала тревога, но за столько лет она поубавилась, хоть и не исчезла совсем — настолько было все равно, но если перестаешь бояться, то быстро умрешь, это аксиома. Какаши боялся — и ночи, и шорохов, и остекленевших глаз бывших коллег и сокомандников, и вида крови на своих руках, и чувства преследования и ненависти, витавших вокруг него, казалось, всегда. Чего он только не повидал, через что ни прошел. Вот если вспомнить сейчас самое страшное, что с ним происходило, помимо смерти Обито и Рин, это то утро, когда он проснулся, а рядом лежат уже остывшие его товарищи с перерезанным горлом, которых он подпирал плечом всю ночь. Видать, в темноте кто-то мимо крался, услышал сопение спящих, и, обойдя часового, на месте всех прикончил на ощупь в темноте. А Какаши в кои-то веки спал глубоким, болезненным сном после нескольких бессонных ночей, пока под ним растекались лужи крови. Вот тогда да, было страшно, было жутко, а остальное — все как обычно. Жизнь — собачья, но Какаши приспособился, потому что иной жизни не знал, а если бы знал, то может и удавился бы, чем так жить, кто знает. А в целом, он хорошо устроился, по меркам многих — имя есть, кеккай генкай есть, чакра хорошая, техники сильные, навыки выживания — достаточные, чтобы так долго выживать, в деревне ценят, насколько можно ценить боевую единицу. Жил бы себе Какаши и жил дальше, но ему стали навязывать еще одну роль — учителя, терпеть которую он тоже не мог. Где он, и где учитель? Шиноби он хороший, да, а учитель из него никакой, и вроде бы все это должны понимать, всем своим видом он кричал об этом — такому, как он, нельзя доверять учеников. Потому что он отчасти ленивый, отчасти негативно влияет на окружающих, отчасти слишком строг и жесток, отчасти просто равнодушен. Но учеников ему всучили, от таких уже не отвертишься — один — сын его учителя и четвертого хокаге по совместительству, джинчуурики и головная боль всей деревни, другой — малолетний отморозок из почившего пару лет назад клана Учиха, третья вообще ни о чем, а так, вдовесок. И ведь головой надо было понимать, что Какаши берет их в ученики не из жалости или большой любви, а из чувства долга, необходимости, так, как ему диктует руководство свыше. Радоваться надо, что Какаши вообще на это согласился и подписал себе тягловую на ближайшие пару лет, пока эти трое, если выживут, ранг чунина не получат. Так нет же, и здесь нашлись недовольные. Умино Ирука смотрел на него так, словно он не больше, чем грязь под его сандалиями, которая, впрочем, может его сожрать живьем. Без роду, без племени, ни о чем, а говорит так, словно верит во всю эту чепуху с волей огня и защитой слабых и обездоленных. Держался за бывших учеников так, словно они его родные дети, хотя сам он едва был старше их на пару лет. По сравнению с Какаши Ирука был никем и ничем, несмотря даже на то, сколько миссий он полевых выполнил, и количество шрамов на лице, неоперившимся птенцом, щенком, салагой, который зачем-то лезет поперед, словно все знает, все понимает. Какаши очень хотелось настучать по его пустой голове, отодрать его за длинные волосы, сжать его откормленные за работой в теплом штабе щеки, но не делал этого, потому что словами можно было сделать больше. Неразумному чунину было невдомек, что эти дети — они больше не дети с тех пор, как переступили порог академии, теперь это солдаты, шиноби, пушечное мясо, винтики в системе, пока что самые низшие, даже получив повязку генина. И что Ирука здесь больше права голоса не имеет и пусть не лезет и занимается своими делами, а вся остальная болтовня — пустое. Какаши терпеть это не может. Чунин не понимал, и вместо того, чтобы отступить, только еще сильнее злился на Какаши, словно он козел отпущения. Пусть его даже будут пинать всем стадом, ему не привыкать. А потом его это начало даже веселить, все же, играть роль всесильного жестокосердного злодея было забавно. Пусть лучше он будет таким в глазах Ируки и других, чем попробует показать хоть толику того, что в его голове. Так — безопасней, так — надежней, для него и для всех, и неважно, что иногда очень хочется рассказать кому-то об этом, пусть даже шепотом, где-то в ночи, переплетая пальцы рук и чувствуя тепло чужого тела. Если расскажет, если только покажет… Все так уже все знают и только улыбаются фальшиво ему в лицо. И Какаши такой же, красивая обертка, пустое нутро. Все пустое.