Пазл

Эрнесто устроился на полу возле тёплой батареи так, чтобы плед обвивал его с плеч до колен. Он держал в руках чашку имбирного чая, осторожно делая маленькие глотки, наслаждаясь едва заметной остротой имбиря и сладостью мёда. Пар от напитка поднимался к лицу, слегка обжигая нос и губы. Рядом на диване сидел Артур, спина опиралась на подушки, ноги удобно согнуты. Он рассказывал о своей книге, о психиатрии травмы, о том, как люди переживают потерю, формируют страхи, внутренние барьеры, как маленькие события могут накапливаться и изменять человека. И даже когда рассказ уходил в сложные темы, Эрнесто не чувствовал дискомфорта. Наоборот, ему нравилось то, как Артур объясняет, разбирает сложные психологические вещи простыми словами. — Хотя бы с тобой я развиваюсь, а не деградирую. — Это комплимент? — Да. Я за всё время прибывания здесь ничего не читал о криминалистике, не делал задания, только готовил кофе и смотрел в одну точку, — саркастично выдал, делая глоток чая. — Чувствую себя ничтожеством… У меня больше нет цели жить. Я просыпаюсь с мыслью, что всё не имеет смысла и хочется с этим поскорее покончить. — Ты же ничего не задумал? — Вроде нет. — Хорошо. Продолжай. — …Раньше Пазл был для меня далеким, а сейчас он рядом. И от этого мне страшно. Хотя я понимаю, что здесь я в безопасности. Здесь моя семья и мой родной дом. А может, я просто убегают от своей судьбы? Я не знаю. Я уже ничего уже не знаю. Он хоть не забрал у меня жизнь, в платоническом смысле, но он сделал кое-то похуже — он забрал смысл моего существования. Последние слова прозвучали так пусто и обречённо, что сердце длинноволосого сжалось. Он хлопнул по дивану рядом с собой и не видя сопротивления, аккуратно обнял Эрнесто, прижимаясь грудью к его спине. — Объятия уменьшают уровень кортизола. — Значит ты ходячее успокоительное? Артур засмеялся, крепче сжимая руки на его талии. — Я с тобой. Не нужно бояться, не нужно держать всё внутри. Я разберусь со всем, что творится в твоей голове. Доверься мне. Слово «разберусь», произнесённое низким баритоном прямо над ухом, подействовало на Эрнесто как электрический разряд. Тепло, которое до этого было уютным, мгновенно сменилось острым, обжигающим жаром, сосредоточившимся где-то внизу живота. От чего непроизвольно начал ёрзать, задевая бёдрами крепкие колени мужчины. — Что ты делаешь?.. — прошептал, уткнувшись лицом в изгиб шеи, вдыхая запах кожи, и его таз плотно прижался к пояснице Эрнесто так, что он почувствовал твёрдость. — Прости… — Не думаю, что ты искренне извиняешься. Артур сжал его ещё крепче, почти приподнимая над диваном, и его губы мазнули по пульсирующей жилке на шее, но затем он замер, и пальцы, ещё секунду назад жадно сжимавшие талию, расслабились. — Нельзя… — этот шепот, сорвавшийся в хрип, опалил кожу. — Господи, Эрнесто, нам нельзя, — снова нашёл руками его талию, но теперь не притягивал, а словно удерживал на расстоянии, хотя между ними не осталось и миллиметра воздуха. — Ты для меня как этот чёртов невинный цветок. Он прикрыл глаза, с силой втягивая запах волос, и его голос упал до едва различимого, опасного рокота: «Я уважаю тебя и вижу в тебе личность, интересную богатую личность, а не тело» Однако несмотря на эти слова его тело предательски дрожало от сдерживаемого возбуждения. Эрнесто был пораженный этим внезапным открытием. В его жизни близость была сопряжена либо с липким, парализующим страхом, либо с искусственной, химической эйфорией, которая выжигала сознание. Но сейчас всё было иначе. Он чувствовал тяжесть Артура, слышал его сбивчивое дыхание, ощущал твёрдость его тела, но в этом не было угрозы. Это было странное, совершенно новое для него притяжение, рожденное не из слабости, а из глубокого, кристально чистого доверия. Впервые в жизни Эрнесто не хотел сжаться в комок и исчезнуть; напротив, ему хотелось расправиться, открыться, впитать в себя эту силу, которая не ломала его, а служила опорой. Эрнесто медленно, преодолевая сопротивление сильных рук, развернулся в кольце объятий, и посмотрел прямо в потемневшие глаза. — Я уже давно испорчен. Артур издал звук, похожий на сдавленный рык. Его самообладание трещало по швам. Он чувствовал, как его собственное тело предает его: пульсация в паху стала невыносимой, тугой и болезненной. Член, скрытый плотной тканью брюк, казалось, был готов взорваться. Он подался вперёд, нависая над Эрнесто, так что тот оказался вдавлен в диван, и впился взглядом в желанные губы. На мгновение Эрнесту показалось, что сейчас он сорвётся, но в самый последний момент, когда их губы почти соприкоснулись, Артур резко зажмурился. Костяшки его пальцев, сжимавших край дивана, побелели до синевы. Его челюсти были сцеплены так плотно, что на щеках заиграли желваки. Через невероятное, почти сверхчеловеческое усилие он заставил себя замереть. — Нет… Нет. Спать, — и прежде, чем тот успел издать хоть звук, подхватил его одной рукой за бёдра. — Я не такой хороший как ты думаешь. Я научился быть таким. Подойдя к своей кровати, бережно опустил Эрнесто на матрас, на мгновение задержавшись над ним. Их лица снова оказались в опасной близости, но стиснув зубы так, что в ушах зазвенело, Артур выпрямился. — Спи здесь, — прохрипел он, натягивая одеяло до самого подбородка. — А ты? Уходишь? — А я пойду на диван. Спокойной ночи. Щелчок закрывшейся двери прозвучал как приговор. Эрнесто остался один. Слышно было только, как за стеной тяжело, с натужным скрипом прогнулись пружины старого дивана. Затем последовал длинный, изломанный выдох и тишина, которая стала почти осязаемой. Он правда ушёл… Тело, настроенное на близость, теперь чувствовало себя брошенным. Тишина в комнате начала давить на барабанные перепонки. Эрнесто прислушивался к каждому шороху за стеной, надеясь и одновременно боясь услышать шаги обратно. Но ничего. Ему было непонятно, как Артур, несмотря на дикое желание во так отпустил его. Майкл не просил — он подчинял. И сейчас, будучи возбуждённым до предела Эрнесто не понимал, что ему делать: справиться самостоятельно или попытаться уснуть? Он опустил руку в штаны и нащупал член, из которого текла липкая смазка, но тут же убрал руку. Мерзко. Мерзко от того, что Майкл сделал его таким жалким, ничтожным, идущим на поводу у своих извращенных желаний. Во что я превратился? Эрнесто прижал колени к груди и зажмурился так, что виски заболели. Внутри шла настоящая война: одна часть его существа, истерзанная и дрессированная Майклом, вопила от животного голода, требуя немедленной разрядки, а другая — та, что только что прикоснулась к чистому доверию Артура — захлебывалась от отвращения. «Прекрати. Пожалуйста, просто остановись,» — умолял сам себя, впиваясь ногтями в ладонь. Ему было тошно от того, насколько податливым стало его тело, как легко оно откликалось на грязь, заложенную в него. Ему хотелось вытравить из себя этот зуд, вырезать ту часть мозга, которая подсовывала ему образы серых глаз и властных рук. Эрнесто закусил одеяло так сильно, что заныли челюсти, пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип. Каждое мгновение борьбы только растягивало его агонию, превращая возбуждение в тягучую, ядовитую смолу. И когда он наконец сорвался, когда рука все же скользнула вниз, это не принесло облегчения — только острую, жгучую ненависть к самому себе, которая подстегивала его двигаться быстрее, лишь бы поскорее утонуть в этой постыдной бездне.

***

Утро ворвалось в спальню холодным светом. Эрнесто открыл глаза, но тут же зажмурился от режущей белизны потолка. В голове стоял гул, а во всем теле — свинцовая, вязкая тяжесть, от поднявшейся температуры. Раньше он бы несмотря на такое состояние пошёл бы в школу или в университет. Но сейчас ему даже не хотелось подниматься из кровати. Какой смысл? Какой смысл просыпаться, если у него больше нет цели жить? Ни учёба, ни любимые книги или родители с Арчи — ничего не имело смысла. Но из соседней комнаты он услышал смысл другой жизни — печатная машинка выбивала ритм, прерываясь лишь на короткий, звонкий сигнал возврата каретки. Артур сидел у окна, залитый бледным зимним солнцем. На нем были те же брюки, но рубашка была слегка помята, а верхние пуговицы расстегнуты. Перед ним громоздилась печатная машинка, а рядом стояла полупустая чашка. Мужчина даже не поднял головы, продолжая яростно вбивать слова в бумагу, но Эрнесто буквально кожей почувствовал, как воздух между ними натянулся. Неловкость была почти физической. Эрнесто замер в дверном проёме, не зная, куда деть руки. Ему казалось, что на его лице, в его припухших глазах и покрасневшей шее всё написано слишком крупным шрифтом. Он был уверен, что Артур слышал всё — каждый всхлип, каждый судорожный скрип кровати. Стук машинки внезапно прекратился. Артур замер, держа пальцы над клавишами, а затем медленно повернул голову. Его взгляд был спокойным, хотя в уголках глаз читалась крайняя степень недосыпа. — Проснулся? — голос звучал чуть более хрипло, чем обычно. Эрнесто кивнул, не решаясь встретиться с ним глазами, и уставился в пол, готовый провалиться сквозь землю от этого затянувшегося молчания. Пауза длилась вечность, пока Артур не отодвинул от себя чашку с явным неудовольствием. — Сделай доброе дело, приготовишь мне кофе? — он криво усмехнулся, потирая переносицу. — А то я совершенно не умею его готовить. Получается либо жжёная бурда, либо подкрашенная вода. Обыденная просьба мгновенно разбила ту ледяную стену, которую Эрнесто сам же и выстроил. — Да. Конечно. Когда кофе был готов, он налил его в две чашки, поставил их на небольшой поднос и вышел в гостиную. Артур всё еще сидел за машинкой, но теперь задумчиво смотрел в окно, постукивая пальцами по столу. — Ох, спасибо. Эрнесто сел на краешек дивана, держа свою чашку в руках и наблюдал, как мужчина делает первый глоток. Тот зажмурился от удовольствия, кивнул и посмотрел на парня с искренним удивлением. — Слушай, а это ведь правда очень вкусно. Не думал заняться этим всерьёз? — Я не хочу ничем заниматься. То есть… Прости, я не хотел так грубо отвечать. — Ты теперь боишься меня? Будешь избегать? — и не дав возможности что-то сказать в ответ, продолжил. — Мне жаль. Мне жаль, что я заставил тебя переживать и вызвал в тебе негативные эмоции. Мне стоило сдерживать себя. — Ты и так сдержался, — с кривой улыбкой сказал Эрнесто, бросив на него спокойный взгляд. И подумав немного, на выходе сказал. — Всё в порядке. Я не зол. Я просто… Просто я сорвался. Я не извращенец. — Я не думал так! — вскрикнул и подорвался с места так, что стул скрипнул. — Это всё можно объяснить с физиологической, психологической точки зрения. Но я не буду вдаваться в сухие подробности, поэтому скажу мягко: если тебе нужна поддержка, ощутить тепло, прикосновения, то знай, я всегда могу тебе это дать. Эрнесто смотрел на него несколько секунд молча, а после еле заметно кивнул, поджимая губы. — Ты выспался? Я тебе не мешал? — Эээ, я почти не спал… После второй попытки уснуть взялся за писательство. Но кажется придётся черновики выбросить, ибо мне не нравятся. Я, конечно, не пишу детскую сказочку, но это даже облысевший профессор не будет читать. Эрнесто взял один из черновиков, сложный, перегруженный терминами текст о защитных механизмах психики, и немного прочитав его, сел за стул. — Можно мне попробовать? — Что? Да, конечно! Только бумагу сменю. Раздавался мерный, механический стрекот, который прерывался лишь коротким звонком, когда каретка доходила до конца строки, и тогда приходилось толчком возвращаться рычаг, чтобы выйти на новый уровень. Эрнесто старался упростить громоздкие конструкции, заменяя сухую латынь понятными словами, и когда лист заполнился до середины, аккуратно выкрутил его из вала и протянул Артуру. Тот взял бумагу, прищурился и начал быстро пробегать глазами по напечатанному, и его брови то поднимались, то хмурились. Наконец он опустил лист и посмотрел на парня с искренним удивлением. — Ты убрал всё лишнее. Я три часа пытался сформулировать мысль о «вытеснении», а ты просто написал, что мозг строит стены, чтобы не видеть пожара. Это… Чёртовски точно. И при этом звучит не как лекция, а как живой разговор. Он усмехнулся и покачал головой, снова глядя в текст. — Слушай, мне это правда нравится. У тебя есть способность очищать смысл от шелухи. Если мы продолжим в том же духе, книга перестанет быть пыльным учебником и станет чем-то, что захочется прочесть до конца! Не хочешь помочь мне? Эрнесто почувствовал, как к лицу прилила кровь, но на этот раз не от стыда, а от неожиданного прилива гордости. Он посмотрел на свои руки. — Ты уверен, что это не просто… ну, из-за того, что ты ко мне хорошо относишься?.. Я ведь не специалист. Я просто написал то, что почувствовал. — Ты слишком критичен к себе, — Артур отложил лист на край стола и внимательно посмотрел на Эрнесто. — Твоя неуверенность сейчас говорит громче, чем здравый смысл. Эрнесто горько усмехнулся, не отрывая взгляда от своих коленей. — Что, если я всё перевру? Что, если я сделаю твою работу поверхностной и глупой? — Поверхностной? Эрнесто, ты только что объяснил суть травмы так, как я не мог сделать две недели. Ты не «переврал», ты перевёл это с языка учебников на человеческий. Ты чувствуешь текст, потому что ты понимаешь, о чём я пишу, не из книг, а изнутри. — Именно поэтому мне и страшно, — наконец поднял глаза, и в них блеснуло упрямство пополам со страхом. — Я боюсь, что если я начну в этом копаться, то просто утону в собственных воспоминаниях. Я хочу доказать, что я стою чего-то большего, чем просто… Быть жертвой. — Ты хочешь доказать, что ты чего-то стоишь? Так докажи. Не мне, а себе. Оставайся здесь на пару дней. И вижу твой потенциал, терять такого помощника ни за что не хочу. Эрнесто замер. Сердце внезапно пропустило удар, а затем забилось быстро и тяжело, отдавая в виски. — Остаться?.. Зачем? Я могу приходить днём. — Ночью работа идёт иначе, ты сам видел. К тому же, тебе нужно сменить обстановку. Да и мне надоело одиночество. Стены, которые ещё пять минут назад казались уютными, вдруг начали медленно сжиматься. — Нет, — Эрнесто резко поднялся, отпихнув его в сторону. — Нет, Артур. Я так не могу. — Почему? — нахмурился, искренне не понимая такой резкой перемены. — Тебе здесь не нравится? — Дело не в этом, — попятился к двери, его пальцы судорожно сжали край свитера. — Сначала «пару дней», потом «ещё немного»… Я знаю, как это бывает. Сначала ты предлагаешь убежище, а потом это убежище становится единственным миром, который мне разрешено видеть. — Эрнесто, о чём ты? Я ничего плохого не собираюсь сделать. — Все так говорят! — в его глазах заметался дикий, почти животный страх. — Ты хочешь, чтобы я был твоим редактором? Хорошо. Но я буду приходить и уходить тогда, когда я захочу. Он чувствовал, как его снова затягивает в ту старую воронку, где доверие было лишь приманкой для капкана. Ему казалось, что Артур сейчас изменится в лице, станет холодным и властным, прикажет сесть обратно. Артур остался стоять на месте, он лишь поднял руки ладонями вверх. — Хорошо. Я понял. Прости, я не подумал, что это может прозвучать… Так, — выждав небольшую паузу, добавил: — Я проведу тебя до остановки, но в такую погоду вряд ли ходят автобусы. Эрнесто прикусил щеку, глядя на пол, и постепенно пальцы разжали ткань свитера. Он протяжно выдохнул, встряхнул головой и посмотрел на Артура уже не враждебным взглядом. — Я смогу уйти когда захочу? — Конечно, я не держу тебя здесь насильно. Ещё минута молчания, и видя, как тот кусает свои губы, мужчина мягко обнял. Эрнесто замер в этих объятиях, ожидая, что хватка вот-вот станет жестче, что руки переместятся на затылок или шею, но ничего не происходило. Тот только гладил его, не сильно прижимая к себе, так, чтобы в любой момент мог выбраться. Этот контраст сводил с ума. Отсутствие давления пугало Эрнесто почти так же сильно, как и само принуждение, потому что он не знал, как на это реагировать. — Просто на пару дней, — приглушенно пробубнил в плечо, словно уговаривая самого себя. — Просто на пару дней… — Вот и молодец. Артур потрепал его по волосам и ушёл на кухню, а Эрнесто остался стоять посреди комнаты.

***

Дни превратились в странную, упорядоченную форму жизни, где время измерялось не часами, а количеством исписанных страниц и выпитых чашек кофе. Утро начиналось поздно. Из-за ночного писательства Артур часто просыпался к полудню, заставая Эрнесто уже за машинкой. Тот, одержимый желанием доказать свою значимость, порой впадал в настоящий транс. Он сидел, сгорбившись над кареткой, и вбивал литеры в бумагу с такой силой, будто выплескивал на лист всю свою внутреннюю горечь. Они могли часами не разговаривать, находясь в одной комнате, но это не было тягостным молчанием. Это было соавторство душ. Артур готовил простую еду — яичницу, тосты с сыром или густые супы, — и просто ставил тарелку рядом с локтем Эрнесто. — Тебе нравится моя еда? — Да, весьма вкусно. — Весьма? — …Я бы хотел что-то сладкое. И на следующее утро на столе его ждала тарелка с аккуратной стопкой горячих блинов. Рядом стояла небольшая вазочка с джемом, в котором поблескивали ягоды, и кружка, прикрытая блюдцем, чтобы кофе не остыл. И Эрнесто невольно вспомнил завтраки с Майклом. Тот тоже иногда готовил, но это всегда напоминало питание в оздоровительном стационаре: строго отмеренные порции, всё безупречно полезное, безвкусное и поданное с таким видом, будто еда была частью дисциплинарного режима. Эрнесто перевёл взгляд на Артура, который спал на диване, свернувшись под клетчатым пледом и его поза была неудобной, но он никогда не лез в кровать или не предлагал поменяться. На губах Эрнесто сама собой появилась слабая улыбка. Вечерами атмосфера менялась. Когда за окном синели сумерки, а лампа на столе отбрасывала длинные тени, они сидели на полу у батареи. Артур читал вслух то, что они успели сделать за день, и его низкий голос, заставлял Эрнесто замирать. А ночи были испытанием. После того случая Артур больше не позволял себе лишнего, но Эрнесто видел, как тот сжимает челюсти, когда их пальцы случайно сталкивались над листом бумаги. Самообладание Артура было для Эрнесто и спасением, и мукой. Он чувствовал себя «испорченным» и жаждал этой чистоты, но одновременно его тело, выдрессированное болью, предательски искало привычного грубого контакта.