Вступление
1 февраля 2024 г., 13:50
Тёмная ночь опустилась на Сибирь, и окутала всё мёртвой тишиною... Только тёплый апрельский ветер шумит в громадных елях, безмолвными стражами возвышающихся над лесом. Я выпрыгнула из коляски, заплатив ямщику, и отправилась в конец улицы. Ни одно окошко светом не светится... Только где-нибудь с далёкого огорода раздастся короткое тявканье собаки, да какой-нибудь простуженный мужичок пройдёт, вздохнув печально «Э-хе-хе...». В конце улицы стояли занесённые грустным снегом и покосившиеся от времени избушки. Подобрав подол дорожного платья, я взобралась по ступенькам крыльца одной из таких избëнок и постучалась:
— Ау, хозяева, есть кто-нибудь?
Дверь мне отворил сухой приземистый старичок, похоже, один из городских старожилов.
— Э-э, милая барышня, нету хозяев давно, пустая изба стоит, — тряхнул он седой головой. — Я в ней свой век коротаю, сам уехать скоро собираюсь.
— А что же мне делать? — растерялась я. — Прибыла я сюда по делу важному — собирать все возможные сведения о жизни каторжников сибирских. В остроге спрашивать неудобно, да и опасно, потому и сняла дом в этом городке, чтобы с бывшими арестантами беседовать.
— Дом я вам, конечно, одолжу, — улыбнулся старик, проводя меня в избу. — Но самому на каторге мне бывать не приводилось. Зато знаю я ещё с младых лет: жил в этом доме человек, мудрый, работящий, многие его уважали за доброту и кротость. Звали его Родион Романович Раскольников. Был он строен и тонок, волосы имел не белокурые, а какие-то пепельные, глаза его были, как небо, голубые, и в них всегда стояла влага, как невысыхающие слëзы. Он знавал каторгу, знавал хорошо, и другим порой рассказывал...
Меня невольно заинтересовала жизнь этого бывшего каторжника, я заволновалась от нетерпения:
— Где, где он живёт?
— О, нет, барышня, он уж не живëт. Ещё той весной не стало его... — вздохнул старик.
— Так он умер?.. — воскликнула я в разочаровании и сожалении.
— Да, — продолжал старик. — Долгую жизнь прожил он, и скончался от злой чахотки, унаследованной по отцу покойному...
Тронутая печальной судьбой Родиона Романовича, я растерянно спросила:
— Могу ли я узнать о нём подробнее?
Старичок вновь улыбнулся и завёл меня в широкую горницу, где выдвинул ящик из невысокого письменного стола.
— Вот, — протянул он мне пачку листов, истрëпанных временем. — Единственное его имущество, не изъятое родными. Это он писал во время своей неволи в остроге.
— Это-то как раз мне и нужно! — обрадовалась я. — Я примусь за чтение сих записок прямо сейчас.
— Что вы, барышня! — удивился старичок. — Разве об отдыхе с долгой дороги вы не думаете? Если вы голодны, я принесу вам пшëной каши и кринку молока.
— О, нет, благодарю, я не голодна нисколько. Оставьте меня, я займусь разбором этих материалов.
Старик усмехнулся в седую бороду и ушёл, а я, сидя за столом у окна, начала при свете свечи читать записки бывшего каторжанина Раскольникова, всё глубже погружаясь душой в иной, пронзительный мир, совершенно не похожий на тот, в котором живу...
