Я ждал тебя

      Когда я впервые оказался перед ней, мир вокруг меня рухнул. Так расплывчато, и я надеюсь, что когда-нибудь смогу разобрать, о чем я думал в тот конкретный момент, но пока все, что я знаю — это её ярко-красная помада, притягивающая меня, как месяц к пламени. О, каким пламенем она была.       Её глаза безмолвно звали меня, и мои ноги двигались, ведомые неизменными силами; магнит, который она держала близко к сердцу. Скрытый от внешнего мира, ощущаемый только моими руками, которые желали прикоснуться к её коже, обжигали себя, пытаясь удержать её рядом, сжигали себя дотла, пытаясь победить что-то, что было вне моей досягаемости.       Это была тёмная ночь. Даже звёзды не явились на нашу встречу. Её улыбка компенсировала это, хотя она и не стремилась показывать её мне. Её губы шевелились. Я услышал её голос. Я был очарован. Я был загипнотизирован. Я был тотчас же одержим. Знала ли она, как её присутствие повлияло на меня? Если и знала, то не подала виду, ни вздрогнула, ни пугающе взглянула.       Почему-то её стакан всегда был полон. Она пила, и влага, оставшаяся на уголках её рта, умоляла меня подойти ближе. Пятна на её стакане, красные, страстные, с каждой секундой все дальше от меня. Помню, я отвечал на каждый её вопрос, старался быть вежливым, не повышал голос из-за громкости в баре. Казалось, она могла слышать каждое мое слово, даже шёпот, сорвавшийся с моих губ без моего разрешения.       Я помню, как впервые увидел её — я надеялся однажды забыть.       Я всегда предвкушал её появление, и иногда я был оставлен со своими разбитыми надеждами. Время от времени она то появлялась, то исчезала, заставляя меня желать большего, жаждать её присутствия.       — Я ждала тебя, — бормотал я, когда она больше пяти дней не появлялась в баре — наше место, где был тайно зарезервированный столик для нас одних. Она улыбалась мне, слегка, почти незаметно для человеческого глаза.       — Осторожнее с длительным ожиданием, — говорила она, — некоторые люди становятся призраками прошлого, крепко держась за мертвую идею.       Я должен был слушать.       Хотя мы всегда сидели друг рядом с другом и разговаривали, только на пятый раз, когда я видел её, спросил её имя, которое останется со мной на оставшиеся годы, которые мне осталось жить. «Гахён», — сказала она, и я снова и снова грезил её голосом. Она не спросила в ответ, и я почувствовал себя неловко. Я хотел, чтобы она знала — мне нужно, чтобы она подумала об этом, написала имя на моем лице, мечтала с ним. «Джэхён», — ответил я, стараясь оставаться цельным после того, как меня столько раз ломал её взгляд.       Она замычала в ответ. «Я знаю». Я никогда не спрашивал, как.       В конце концов она решила впустить меня в свой мир. Мы, спотыкаясь, вышли из бара; её рука обхватила мою, пытаясь удержать равновесие, пока она смеялась над чем-то, над чем угодно. В ту ночь её глаза сияли так ярко, что звезды никогда больше не осмеливались появляться в её присутствии. Я не мог отрицать того, что было очевидно — её ловушка превосходно сработала на мне. Блестяще. Её не держали ноги, и, в конце концов, я нашел способ удержать ёе на ногах без падений, вися на мне. Она не переставала смеяться.       — Сегодня ты выпила больше, чем обычно, — прокомментировал я без злого умысла. Без задней мысли. Она была счастлива — дезориентирована, но счастлива. Я был доволен тем, что мог провести с ней время. Она остановилась и посмотрела на меня, остатки её счастья всё ещё были написаны на её лбу, щеках и подбородке. Секундой позже она села на бордюр, поджав колени к груди.       — Иногда мне кажется… — её голос оборвался, глаза заблудились где-то в темноте напротив, — будто мне нужно сказать много важных вещей, — пробормотала она. Я стоял рядом с ней, всё ещё на ногах, чувствуя себя неловко, пытаясь понять её мысли. Я понял, что был всё ещё очень далек от её внутреннего мира. «Я знаю, что мне нужно сказать что-то важное», — она повторила, но не обращалась ко мне напрямую. — Я просто… — вздохнула, — ещё не знаю, что это такое.       — Трудно передать чувства словами.       Я сидел рядом с ней в тишине. У меня болела спина из-за неудобного положения; она заставила меня улыбнуться.       — Это не чувства, — сказала она, — давным-давно они у меня были, понимаешь? — На её вопрос не следовало отвечать. Не мне. Я слушал. — Давным-давно, когда на моём теле не было синяков, когда моей жизни ничего не угрожало — когда я была на самом деле одержима жизнью, проснувшись, я была той девушкой».       В моих глазах она всё ещё была той девушкой.       Она молчала, вспоминая прошлое. Её воспоминания.       — Что с ней случилось? — спросил я. Я подумал об этом на мгновение — если бы она когда-либо была больше, больше, больше, чем то, кем она была сейчас, чем то, что я только знал о ней, моё сердце не выдержало бы этого. Её глаза метнулись ко мне, прежде чем медленно переместиться, глянув вниз.       — Она…       Ей были не нужны слова, чтобы объяснить. Она была мертва, её прежняя сущность, юная девушка, которая хотела съесть весь мир, прежде чем он съест её. Она была мертва, погребена под новой Гахён, восставшей, чтобы защитить труп, душу, страсть.       — Я просто хочу перестать скучать по своей старой версии, — прошептала она, прежде чем встать.       В ту ночь она ушла одна. Я мог бы подняться сразу за ней, я мог бы последовать, а может быть, и проводить её до дома. Все знали, что улицы небезопасны ночью, с тёмными переулками и голодными глазами. Я мог бы предложить руку помощи. Разговор по пути домой. Но я не сделал этого. Вместо этого я остался там, где ранее сидел рядом с ней. Её присутствие оставалось позади меня, даже когда мои глаза следили за каждым движением её тела, оставляя меня позади.       Она не возвращалась две недели.       Когда я снова увидел её, не осталось и следа от того кислого разговора, который у нас был в прошлый раз. Вместо этого она улыбнулась, села рядом со мной и рассказала, какой у неё был напряженный день. Я слушал её, снова оказавшись рядом с ней и наконец стремительно поднялся. Как обычно, я сказал: «Я ждал тебя».       Она промурлыкала.       — Было бы неплохо, если бы я тоже дождалась тебя? — спросила она.       Я знал, что это невозможно. Она не была одержима собой, больше не была, как я. Это были опасные мысли и чувства. Я играл с огнем каждый раз, когда видел, как она входит в бар. Я обжигал себе пальцы каждый раз, когда позволял ей улыбаться мне. Я поглощал свою душу каждый раз, когда мы уходили вместе и отпускал её одну, оставляя меня. Я знал, что меня в конце концов кремируют, точно из-за неё.       — Могу я пригласить тебя на ужин? — спросил я однажды. Мы были возле бара. Было поздно, как обычно. Её глаза удивленно посмотрели на меня. Я набирался смелости задать ей этот вопрос последние четыре месяца, с тех самых пор, как впервые увидел её. В ту ночь она была одета в кожаную куртку, синяки были скрыты от окружающих. Я знал её ответ.       — Ты знаешь, что я не могу, — и я знал, что она не может. Она никогда прямо не говорила этого вслух, это разрушило бы тот маленький пузырь, который мы оба осторожно прокалывали, не выходя за пределы, которые наложили друг на друга. Я вздохнул, потерпев поражение ещё раз. Было больно осознавать, что я всегда буду на расстоянии вытянутой руки от неё, неизбежно. Она почувствовала разочарование. Она знала, что идет по тонкой линии; она испугалась, и она была в растерянности. Она может потерять меня так же, как я могу потерять её.       Я не мог быть уверен, кто проиграет больше.       — Я хочу… — прошептала она.       «Я знаю».       Ей было тяжело тащить всё на своих плечах. Я знал, я был одержим. Она знала, что я одержим. Я знал, что в её жизни был кто-то еще. Она терпела их присутствие в своей жизни. Я знал, что хочу быть с ней, позволить своим пальцам коснуться её тела, поцеловать её и позволить ей уснуть на моей груди. Она знала, что эта попытка сбежать со мной будет суицидной.       — Что ты говоришь? — выбежал наружу. — Когда ты приходишь домой поздно, когда приходишь пьяным, что ты говоришь?       Она думала отвечать ей или нет. Теперь её руки находились в карманах пальто. Приближалась зима и мы оба знали, что вскоре нам придется перестать встречаться в этом баре из-за погоды и, возможно, других обстоятельств.       — Иногда мне это сходит с рук, — просто отвечает она, а улыбкой пытаясь привлечь моё внимание, пока она говорит. — Иногда нет.       Хотя вопросы медленно поднимались у меня в горле, а чувство ярости ползло за моей спиной, я держал рот на замке. Я знал — она знала, что я знаю. Она не скрывала этого, но и не сообщала мне никаких подробностей. Её положение было тяжелее моего, её шансы проиграть, её шансы выиграть.       — Джехён, — и звук её голоса, истолковывающего моё имя, держал меня в плену и будет держать в плену всегда, я знал. Джехён. Медленно её пальцы нашли путь к моим. Это было застенчивое движение, она нарушала наше тайное соглашение, она нарушала границы, доски, разделявшие наши миры. — Я думаю о тебе, когда мне грустно.       Стало ужасно трудно глотать.       — Как часто?       —Каждую ночь.       Я кивнул. Я крепко держал её за руку, потянул её ближе. Она позволила себя потянуть. Её ноги сделали шаг ближе к моему телу. Она не смотрела на меня.       — Я не могу просить тебя пойти со мной.       — Нет, ты не можешь, — прошептала она.       — Я не могу просить тебя бежать со мной.       — Нет, ты не можешь, — её глаза мягко закрылись.       — Где мне тебя найти, если не здесь?       Она молчала.

***

      Прошло три ночи с тех пор, как я в последний раз видела Джэхёна. Каждый раз, когда я встречала его, я делала шаг ближе к неизбежному концу для себя, своего тела и своей души. Я знала — но что еще я могла сделать? Он дал мне малейшую надежду. Когда он смотрел на меня, он не просто смотрел на меня. Он увидел меня. Он увидел прошлое и меня насквозь. Я чувствовала, как его глаза роются во всех моих воспоминаниях, которые все принадлежали мне, только мне. Но он всё равно вошел, он всё ещё пытался собрать во мне разбитый хаос. Он сделал это неосознанно.       Я чувствовала себя живой под его взглядом. Я проснулась, когда он слушал меня. Я чувствовала себя смертной каждый раз, когда отступала от него на шаг, оставляя его тело неподвижно стоять всё ещё позади меня, глядя на меня. Я всегда боролся со своими эмоциями, когда наступал такой момент. Не оглядывайся, продолжай идти. Не оглядывайся, продолжай идти. Не…       И я сделала. Я всегда уходила и никогда не просила его следовать за мной.       Тогда я была одна. Звук моих шагов был единственным, что сопровождало меня вместе с моими щелкающими пальцами. Выход из пузыря, тонкие края, комфорт. Выход из света. Уходить от страсти — от Джэхёна. Но я знала лучше, нежели остановиться.       Я всегда пыталась придумать оправдание, даже если это не срабатывало. Слишком много работы? Вечеринка с друзьями? Простая прогулка, которая унесла меня из реальности. Последнее, на что я надеялась, что однажды сбудется. Свет в многоэтажке почти полностью погас. Мимо меня торопливо прошла кошка. На маленьком мониторе пищали цифры, дисплей светился голубым. Глубокий вдох за другим. Джехён. Мой разум кричал его имя. Джехён. Джехён. Джехён.       Почти у моей двери — нашей двери, которая когда-то была нашей дверью, в которой было так много смысла, теперь превратилась в простое железо передо мной. Ключ был внутри замка. Свет выключен, и тогда я знала, что это неизбежно.       Я могла бы попросить о помощи. Но кто я такая, чтобы тащить кого-то невинного в ад, построенный только для меня? Кто я такая, чтобы обрекать кого-то ещё, кроме себя? Те же вопросы повторяются после того, как я оказываюсь внутри. Где ты была, почему ты пришла так поздно? Пустые улицы для тебя неподходящее место, но если ты превратилась в шлюху, то, думаю, подходящие. Я держу рот на замке.       Он в темноте. Но я могу различить фигуру его сгорбленного тела на диване. Он не смотрит на меня. Я чувствую его запах. Выпивка. Трава. Я оборачиваюсь, чтобы избежать обсуждения, молясь этой ночью, чтобы мне это сошло с рук. Когда моё тело, наконец, оказывается в стороне от моей комнаты — нашей комнаты, где мы раньше мечтали о том, что когда-нибудь заведем семью, а теперь превратившуюся в пустую клетку — я стою спиной к двери. Я надеюсь, что он не последует сегодня вечером — не сегодня вечером.       Джехён. Джехён.       Это была ложь. Я солгала ему. Я думала о нём не только когда мне было грустно. Его имя всплывало у меня в голове всякий раз, когда я переступала порог этого дома.       Стук в дверь. Мой разум становится пустым. Я не слышала его шагов. Он не был пьян. Нет, не сегодня. Он был трезв, у него была сила. Сегодня мне это не сойдет с рук, говорю я себе, тихо общаюсь с Джэхёном. Извини, что заставила тебя ждать, извини, что не появляюсь, но синяки будут слишком заметны, если покажусь тебе.       Я поворачиваюсь и открываю дверь.

***

      Я не хожу в бар до конца недели. Я знаю, что её там не будет; Гахён не появится. Вот почему я всегда прохожу мимо глянцевых дверей, быстро заглядываю внутрь, прежде чем перевести внимание на людную улицу передо мной. Если бы меня спросили, откуда я это знаю, я бы не смог объяснить.       Это было жестоко. Я знал, что было жестоко отпускать её каждую ночь, когда мы проводили вместе несколько часов, я знал, что с моей стороны было ужасно не бежать за ней, не поймать её и не защитить её, но кто я такой, чтобы даже думать, если она не была достаточно безопасности? Может быть, я был просто трусом, когда наступал момент двигаться и действовать. Вот почему я останавливался каждый раз, когда она оборачивалась, чтобы уйти; просто наблюдал за ней, пытаясь вспомнить каждый её шаг в другом направлении, пока её фигура полностью не терялась в тенях ночи.       Я знал, что это жестоко, но не мог заставить себя переступить границы, которые она мне навязала.       В ту пятницу я вошел в свой дом, не заходя в бар. Меня встретило одиночество. Я создал для себя безопасное место, где мне не причинят вреда, я создал это пространство для себя, только для себя, моя ностальгия запечатлелась в каждом уголке дома.       Я включил свет. Я снял обувь. Я сел на диван. Я слышал смех соседских детей сквозь тонкие, как бумага, стены. Я чувствовал запах обеда, который готовили в ресторане напротив нашего дома. Я мог сосчитать каждую машину, проезжающую мимо моего окна. Я не был сосредоточен. Я думал о ней. Я скучал по ней. Я представлял её перед собой, рядом со мной, на мне сверху.       Мне пришлось закрыть глаза. Гахён. Имя, запах, смех, прикосновение.       Я терялся в бреду от того, что её не было рядом — прямо сейчас. Я нуждался в ней, я был отравлен ею, и я был зависим от неё. Джэхён, я почти слышал, как она произносит моё имя рядом с моим ухом. Я открыл глаза, потрясённый. Капли пота выступили на лбу, шее и затылке. Она была там — почти там. Она никогда не будет там.       Я не мог больше стоять там.       Я вернулся в бар.       Был вечер пятницы, а Гахён не появилась.

***

      Когда я снова встретила Джехёна, было уже слишком поздно. Я приняла решение бежать из той жизни, подальше от тьмы, охватившей меня. Он сидел на своём — нашем — привычном месте, сейчас спиной ко входу. Меня это смутило, так как он всегда был тем, кто сидел лицом ко входу, ожидая меня.       Прошло три недели с тех пор, как я видела его в последний раз. Помимо того, что я была слишком помятой, чтобы ходить, я не была морально готова встретиться с ним лицом к лицу и солгать ему. Ложь. Ложь. Ложь. У меня чуть сердце не выпрыгнуло из горла, когда я увидела его, очертания его шеи, его широкие плечи. Темнота его волос, идеально подстриженных, но неряшливо уложенных. Я остановилась.       Я чувствовала, будто вижусь с ним впервые. Мне снова стало страшно. Я нервничала. Меня тошнило. Джехён. Его имя грозило вырваться из моих уст в виде вздоха. Даже когда я знала, что он не должен, даже когда я отталкивала его от встречи столько раз, исчезала, появлялась, лгала. Казалось, будто мы впервые встретились с ним, хотя сейчас была большая разница.       Я направилась к столу. Он не слышал моих шагов. Моя рука медленно нашла его плечо, и я почувствовала, как он напрягся под моим прикосновением. Несколько раз, когда наша кожа соприкасалась, я всегда получала одну и ту же реакцию. Его глаза метнулись к бокалу вина; он не смотрел вверх. Я знала почему — мне было стыдно. Ради него я провела два часа перед зеркалом, пытаясь скрыть остатки ревности, охватившей мой дом много лет назад. Для него я накрасила губы красным; для него я практиковала свою улыбку и свои слова; ради него я выплакала все свои слезы, прежде чем выйти из дома.       Я села, он не поднял головы. Мое сердце ёкнуло. Я знала, было слишком поздно.       — Я ждал тебя, — сказал он, по-прежнему не глядя на меня. Что-то внутри меня сломалось, царапая органы и заставляя истекать кровью. Что-то внутри меня вскрикнуло, сильнее, чем когда я получала удары по рёбрам. Что-то внутри меня умерло в тот момент, когда я услышала его пустой голос. Я молчала, но он больше ничего не сказал. Это было последнее предложение для меня, для него, для того, кем он мог быть. Мы оба знали, но оба были слишком напуганы, чтобы сказать это вслух.       — Однажды я сказала тебе, что мне нужно сказать много важных вещей, — проговорила я тихо, он кивнул в ответ, — и я знаю, что они есть и сейчас, хотя, может быть, уже слишком поздно. Его дыхание было неровным, и он нервничал. Еще глоток. Стакан вдруг опустел. Он не стал дожидаться, пока я продолжу, прежде чем повернуться и поднять руку к официанту, два пальца вверх, еще два стакана приближаются к нам. Я молчала, пока не пришёл наш заказ. Он выпил и наконец посмотрел на меня.       — Мне жаль, что я потратил столько времени, ожидая тебя, — тихо сказал он, — когда я должен был присматривать за тобой.       — Это была бы худшая ситуация.       Он сделал ещё глоток. Он ненавидел себя — я ненавидела себя ещё больше за то, что заставила его видеть меня такой, какая я есть на самом деле, что я есть на самом деле. Страдания, которые я испытывала последние четыре года, расползлись по моей шее, волосам, голове.       — Я была в ловушке — я всё ещё, — сказала я. Он кивнул в ответ. — В ловушке собственной жизни, и даже если бы я захотела, я не смогла бы дотянуться до тебя, пусть ты увезёшь меня с собой.       Он снова кивнул. Его голова опустилась.       — Мне стыдно за себя, Джэхён.       Это не было явным. Ему не нужно было явного. Я оставила один синяк на предплечье, не скрывая этого. Я оставила его, чтобы он увидел поверхность ситуации.       — Тебе не следует.       Он ответил. Я знала, но я не могла позволить себе не стыдиться, не сейчас, когда я стала тем, кого всегда боялась.       —Куда бы я ни посмотрел, я всегда видел тебя. На каждой поверхности, на каждой рекламе. Женщины проходили мимо меня на улице, и мой мозг каждый раз обманывал меня, заставляя поверить, что это ты, — он затаил дыхание, и я тоже.       Я хотела ещё раз извиниться. Поставить себя на колени, низко склони голову перед ним.       — Это не твоя вина.       Его слова вырвали меня из моего воображения. Реальность потрясла меня до глубины души. Это не твоя вина. Его слова повторялись снова и снова в моем мозгу, сжигая глубоко внутри, превращая в пепел. Но это так, мне хотелось кричать. Это так. Это так. Его глаза не отрывались от моих. Мой рот не открывался. Ни единого звука. — Это не твоя вина, Гахён. Он сказал.       — Ты не знаешь…       — Мне не нужно.       Я допила алкоголь в своём стакане. Он не знал. Ему не следует знать. Он был хорош — Джэхён не был им. Джэхён не злился, он никогда не злился. Джэхён поймет, если она уйдет. Джехён всегда понимал, когда она исчезала.       — Я пришла сюда сегодня вечером, чтобы…       Я повторила фразу, которая вертелась у меня в голове последние три недели, «попрощаться».       Он молчал, и внезапно шум, наполнявший бар, к которому мы так привыкли, исчез. Это были он и я. Я и он. Его глаза были на моих губах. Мои слёзы были в его руках. Наконец-то он был там — я желала его много лет. Я мечтала с ним, для него. Я боролась за него, из-за него. Я сделала глупости; я вырыла себе могилу.       — Ты не хочешь.       Ему было больно, когда он сказал это. Его голос сорвался. Я сломалась.       — Ты ещё даже не поцеловала меня и хочешь попрощаться? — он рассмеялся, от грусти.       Я больше не могла смотреть на него. Поскольку он был прав, я не хотела, но я также не хотела жить в страхе либо в шрамах всю оставшуюся жизнь. Я не хотела тащить его за собой вниз по спирали саморазрушения, которую я создала. Я не хотела отнять у него те годы, которые он оставил, чтобы найти свое счастье.       Я сожгла все пули. У него ещё заряжен пистолет.       Даже если бы мы захотели, мы не смогли бы быть на одной странице.       — Мне жаль.       — Нет, ты не такая, — прошептал он. Он не был сумасшедшим. Он высказал своё мнение. Его слова были резкими. Но всё равно не было и намёка на то, что он злится.       Джехён. Джехён. Джехён. Джехён.       Разум кричал, чтобы мои руки потянулись к нему.Позволить ему держать меня. Позволить ему забрать всю боль. Пожалуйста, Джэхён.       — Такая, — сказала я в ответ.       — Тебе не за что извиняться… по крайней мере, передо мной. Но… — он остановился. — Если есть кто-то, перед кем ты должна извиниться, так это ты сама.       Я перестала дышать. Слёзы горели в моих глазах. Я должна была закрыть их, запереть их в клетке. Но чем больше я настаивала, тем сильнее они жгли; огонь распространялся по моему горлу и достигал легких, сковывая воздух. Было трудно дышать.       — Гахён, — он требовал, он умолял. «Гахён». Было больно слушать, как моё собственное имя проскальзывало на его губах. — Где та девушка, о которой ты говорила? Что одержима жизнью — страстью, которая приходит от жизни? — он спросил меня, это было больно. — Где та девушка, о которой ты говорила? Найди её, Гахён.       Его слова пронзили меня. Это было невозможно.       — Найди её, Гахён, пока ты не позволила себе умереть, — и с каждым словом его костяшки пальцев белели, а его кулак лежал на столе, — прежде чем ты из своей могилы извинишься передо мной за то, что бросила меня, снова. Найти её.       Я хотела возразить. Я хотела сказать ему, что её здесь больше нет. Хотела — не смогла. Джехён. Его глаза прожигали дыры на моем лице, я чувствовала, что распадаюсь. Я знала, что люблю его — Джэхёна. Я знала ещё до того, как пришла сегодня вечером, что уже слишком поздно любить его. Он уже накопил ненависть.       «Джехён».       И слеза тоже скатилась по его щеке. Она блестела в тусклом свете бара. Нас по-прежнему окружали люди, но это были мы. Только мы. Только наши общие воспоминания, только минуты, которые мы разделили, только секунды, которые у нас остались.

***

      Это был последний раз, когда я видел её, прежде чем годы помчались в попытках похоронить её лицо в глубинах моей памяти. Она была права, она пришла попрощаться. Она ушла. Она исчезла. Она не вернулась ко мне, по крайней мере.       Сколько лет прошло с тех пор, как я сжёг свой последний выстрел с ней? Может десять, может пятнадцать. Каждый день я ходил в бар. Каждый день я сидел и ждал, одинокий, окружённый своей ностальгией, молча плакал, утопая во многих-многих стаканах, до краёв наполненных отвратительным ликером, которому каким-то образом удавалось стереть её лицо из моей памяти.       Хоть и было больно потерять её полностью, мне удалось снова встать. Я взял кусочки, соединил их и склеил, даже если они не подходили друг другу. Я отказался стоять на коленях ради неё — ради девушки, которую никогда не видел, ради её призрака. Однажды я ушел из бара и не вернулся. Я повернулся спиной к этому месту, к ней, к нашим воспоминаниям и к себе. Я переехал. Я исчез. Я шел по её стопам, не зная, куда ведёт дорога. Я пытался не сгнить, я пытался сделать из себя великого человека. Я выжил без неё, без той части меня, которую она держала вечно.       И я сделал. Это поглотило меня, как я и предсказал ей, ещё до нашей последней встречи. Потому что я знал — кроме себя винить было некого. В последний раз, когда я видел её, я держал её за руку и позволил себе насладиться тем маленьким моментом, который мы создали для себя — последним моментом, который мы разделили вместе. Я помню её запах. Я помню, как её руки крепко сжимали мои руки, её пальцы дрожали. Она не хотела меня отпускать, и всё же отпустила. Она не хотела втягивать меня в своё безумие, и всё же втянула. Она не хотела причинять мне боль, и всё же она убила часть меня, которая никогда не возродится.       И, несмотря на всё это, мне удалось встать с колен.       Я не мог держать себя в заложниках у прошлого, цепляясь за тонкую угрозу, которая таила в себе мысль о её возвращении ко мне.       Я тоже отпустил её.       Прошли годы, и я со вздохом иду в детский сад, где мои дети ждут, когда я их заберу. Я иду медленно, думая обо всех задачах, которые у нас есть на сегодня. Я думаю о своей жене, такой прекрасной девушке, такой почтительной женщине и такой ответственной матери. Я думаю о ней и у меня болит сердце. Потому что я люблю её — я действительно люблю её. Но я не одержим ею, её существованием, её страстью. Она никогда не красила губы в темно-красный цвет. Она никогда не заставляла меня ждать её, она всегда приходила рано. Она никогда не держала свои тайны в себе, она делилась со мной своей жизнью.       Я любил её и всё же — не люблю.       Я прохожу мимо книжного магазина. Путь, которым я иду каждый день, один и тот же. Я уже много раз бывал в этом книжном магазине ранее. Я делал там покупки и проводил вечера со своими детьми в поисках подходящей книги на ночь. И всё же я останавливаюсь, мои ноги вдруг забывают, как двигаться. Потому что она была там — её лицо было там. Её глаза были там. Её красные губы были на обложке. Это было и невероятно, и невозможно. Я отказался от мысли увидеть её снова несколько лет назад. Она посмотрела на меня, прямо на меня. Меня привлекает её фотография. Я вошёл в книжный магазин.       Не задумываясь, я беру книги.       Это не твоя вина, это название. Она держит бокал вина, и я узнаю окресность на фото. Тусклый свет и стулья были там, где они проводили каждую ночь, когда видели друг друга. Она была на их зарезервированных местах. Вход был позади неё. Такое ощущение, что это я фотографировал.       Прошли годы и они оставили след. У неё появились морщины, она похудела, а скулы теперь стали сильно выделяться. Её обнаженные плечи показаны на фото, и можно было разглядеть не один шрам. Время было любезным не ко всем, а для неё — времени не существовало. Она сияла, у неё всё ещё был магнит, который притягивал меня. Я держал книгу, и мои мысли переносились назад в то время, когда я ждал её часами, днями и неделями.       — Джэхён? — голос дамы, которая там работает, выводит меня из транса, маленький пузырь, который появился снова после стольких лет жизни как живой. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, ошеломлённый, бледный, наверное. Она улыбается и кивает в сторону стопки книг с её лицом на них. С улыбающейся Гахён.       — Это новый бестселлер, биография, пережившей насилие в семье, — объясняет она, — но я не думаю, что Марико понравится такая книга.       Она говорит о моей жене. Она считает, что я хочу купить эту книгу для своей жены. О, какой наивной она была на самом деле.       — Спасибо, — бормочу я и поворачиваюсь к книге, которую снова держу в руках.       Медленно открываю первую страницу.       Я ждала тебя, Джей. Я хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина.