«Никогда» имеет срок

      Он ненавидел Того себя что был способен переваривать мысль снедающую рыжее конопатое солнце из его, ровным счетом - ничего не значащей жизни.              Да! Эта жизнь назначила ни моли пролитых по ней жалостных слез, в отличие от тепло улыбающегося мальчишки с первого отряда. Что так безжалостно, так саморазрушительно потерялся в огромной кучи материального. Его запахом пропитались листы, голосом тягуче ласкали мысли сквозь шелест тетрадных страниц, воспоминания, прикосновения и вздохи.              Все.       Все это было его.       Черт - Черт..!       Как, он - глупый холодный булыжник посмел пожелать забыть?       Как Он - очаровательный птенец смог искренне отдаться сердцем да душой?       Володя не знал. Не желал и не хотел желать.       Хотел лишь бесконечно смотреть на смущённое личико этого мальчишки. В шутку грозиться на его глупости. Смеяться шуткам. Представлять какие, должно быть, жёсткие эти плавные пшеничные кудряшки. Глотать чуждый воздух с жадностью упиваясь нежным чувством.       Вспоминать прикосновения мягких яблочных, даже ни щек - щёчек к своим собственным. Представлять собственные руки на теплой талии, уже не своей, но и не чужой - родной. Целовать в лоб чуть нагибаясь, держать за длинные пальцы, щекоча, нотами пропитанные, подушки, ладошки - переходить к плечам разминая - внимать музыку.       Хотел.              Бесконечно.       Безвозвратно.       Беспамятно.       Раз и навсегда.       Без видимого конца, тропа, подстать верёвке вкрадчивых плетение, извивалась буря все новые дыры. По бокам ее был густой черный лес, за крытым проволокой забором, что шумел, завывая хладным ветром осени, покрывая тело мильярдами мурашек, заставлял пятиться теряясь с намеченного красным пути.       Отступить - былого виденья не представиться "ни-ко-гд а".       К черту!       К черту все!       Пусть у этого никогда наконец отыщется срок!       Пусть он будет неделен, секунден!       Пусть путь эта нить будет вести к судьбоносной встрече, единственно верной.       Единственно, как оказалось, правильной искренней и чистой.       И она ведёт.       Ведёт к разворотившей остальные деревья... Иве. Она, как существо со стелами из душ, все еще ждала их. Стала больше и красивее. Клонилась к земле под весом лиственной, начинавшей желтеть шапки.       А рядом, так рядом что нос чувствует скрытый запах чуждо-родной кожи, что кровь закипает, поджилки трясутся, а сердце готово броситься вперёд - пасть в ноги, заставит хозяина грудной клети преклониться молить в прощении, целовать стерзаные коленки - Слушать. Отдавать. Отдаваться - стоит Он.       Володя, останавливается, замирает охотничьей стойбой, готовой вот-вот сорваться да рвануть к нему.       «Юрочка»       «Любовь моя»       «Мой, милый-милый, мальчик»       Но не решается даже дышать, застывает подстать льду по осени, по первому морозу. В то время как на него смотрит... Смотрит все тот же кареглазый нежный взгляд. Самый желанный, самый невосполнимый. Смотрит пускай, чуть обиженно, укоризна разжигая пламя, что меркнет. Смотри взглядом в котором реет все чёртово очарование, все по-детски шаловливая, но невинно-белесая ангельская орда. Смотрит. Смотрит заставляя душу дрожать. Смотрит, стараясь не позволять губам приподняться в неуместной, рушащей всю напускную строгость улыбке.       Смотрит вот уже почти... почти кричит:              — Это я! Действительно я! Обними же! Приласкай, успокой! Скажи, что все то прошедшее было сном! Скажи же!       — Как? — шепчет под нос, захлебываясь волнением, что готово вырвать все внутренности, разорвать тело, да душу в ничто, Володя.       По чуть загорелому, исцелованному хладным солнцем России, лицу перебегают лукавые тени сомнения, озадаченности, нерешительности и непонимания, заставляя больную сторону скрестись взбираясь по стенкам сосен, тополей, да дубов.       Нет же!       Это был, это есть - Юра! Повзрослевшей, израненный временем, но точно-точно Юра!       — Обними меня, пожалуйста, — кротко, слезливо просит, теряя всякую боязнь оказаться отвергнутым, Юрочка. — прошу, Володь...       А тот, напрочь забывший о том как двигаться, производить простейшие действия, все стоит мелко дрожа. Лишь понимая: как хочется. Хочется подойти, хотя бы прикоснуться, хотя бы прижать почувствовать что - это не злобная усмешка - что это настоящее.       Ожидание минуты, как года, вечности и того самого злобного "Никогда" терпится кротко. Вкрадчиво, во преки всему, спокойно. И это дарит понимания: теперь Его действительно будут ждать, ждать пока не решит. Ждать преданно без неверий. По-настоящему. Ведь Он - вечный мальчишка, вечный хулиганистый Конев - вечный негодник, навсегда пленивший собой, лучезарно ухмыляется, растягивает губы в широкой-широкой отомлевшей улыбке, а дождавшись тихого, слишком тихого для слышимости "да" не слишком удачно пытаясь скрыть неловкость неверия, мурлыкающим медовым голоском продолжают: — Ты всё-таки еще помнишь меня, да мой милый?       Володя не хочет на это отвечать.       Не может.       И даже не хочет об этом думать.       Лишь окидывает своего невозможного мальчугана еще одним красноречивым сверху-вниз-взглядом, отпускает все боязливые чувства, убеждаясь, делая шаг другой, пятый.       И вот в его руках чистое такое родное тело.       Робко жмется и тоже дрожит.       Цепляется пальцами тканей одежд и хлюпает носом где-то у плеч.       В этом мире боле небыли ничего.       Ничего важнее этого вырванного у отвратительного "неправильно" момента. Как и тогда, двадцать лет назад, время вокруг остановилось, замерло, расстирявшись в былом спертом "не нужно".       Были только они. Вдвоем.       — Володя... Володя, Володечка...?!       — Теперь я рядом!       Юра, стоит, как и обещал, здесь же, пусть не через десять, пятнадцать и даже не восемнадцать лет, но стоит - прижимается, пытаясь удержаться на кажется превратившихся в картонки ногах. Обволакивает собственным светом бывши одинокое сердце. Теперь уже все понимая.       Сердца обоих колотятся в совокупности двух десятков прошлых, быстрее; Юра, совсем прильнув, поднимает руки, кладет свои ладони на щетинистые щеки. И так тихо, чтобы кто угодно, только не Володя, засомневался, задумался: померещилось или нет...? — одними губами шепчет:       — Я знаю, что между нами этого не должно быть... Знаю, что ты его не любишь, этого слова, но... мне сейчас очень нужно тебе это сказать, понимаешь...?       Непогода зябким холодом подбирается всё ближе, все глубже растекаясь по телу переполненного эмоцией, раскаты ночной копыт перерастают из прозрачного шепота в бьющий по перепонкам сердитый гвалт; кажется, вместе с остротой минуса вот-вот нагрянет раскол, и нужно бы поскорее отсюда уходить, забирая дар самих небес, но этот самый дар все продолжает удерживать его за щеки и что-то порывисто бормотать.       И ни оборвать, ни прервать его Володя не может. Не двигается, никуда не уводя и не отходя, лишь стискивая объятья по крепче на пояснице беря в замок, бережно укутывает в то ни словом не возражающего мальчишку, и, прикрывая глаза, слушает, всё слушает это невзлюбленное:       — Спасибо, мой единственный. особенный, мой хороший Володечка, что дождался, жал и верил в "нас". Спасибо...       Речь его Володя не смеет прервать, внимает до глубин мысли, усваивает теперь полностью осозная сколь искренне было ране, и сколь будет теперь. Замирает, за плечи легонько отодвигая, заглядывая в саму суть будто вспоминает то о чем так хотел, так жаждал просить все года одиночества.       — Позволь мне вновь забрать твою любовь... — шепчет дрожащими, вобравшими всю чужду душу губами Володя, но, как ни хочет, так и не может вложить в слова всех тех чувств, вопросов, что переполняя грозятся разорвать тело в прах прошлого. У него почти истерика, он знает, что все эти высокомерные сказания наверняка не к тесу; они опоздали на два десятка лет, они потеряли, а он оборвал и испортил судьбенку рыжему солнцу - пустив серого смрада в его светило.       — Это ты опоздал, — аккурат шикают, вновь врезаясь в ворот, пряча розовощекое сокровище и запрятывая замерзший нос к теплу. — Она оставалась с тобой все те годы. мой дорогой...