Псих(и)

      Он смеётся.       Ненормальный. Сумасшедший.       Идиот.       — Заткнись, — сквозь зубы цедит Китай. Ему это не нравится. Он это, можно сказать, ненавидит.       — А то что? — Россия хохочет-хохочет-хохочет, как умалишённый, запрокидывает голову назад, обнажая из-под одеяла мертвенно-бледную шею с ходящим туда-сюда кадыком и выпускает новую струю сигаретного дыма в воздух.       Китай молчит. Только ноздри раздувает.       Он ненавидит его такого.       Когда они лежат после соития — Россия предпочитает вульгарное «трах» — на полутораместной кровати, прижавшись друг к другу, когда перед глазами у Китая чаще всего мутится от сонной слабости, когда они могут сжать руки под одеялом — Россия вместо этого смеётся.       Хрипло-надрывно, чокнуто до эха в ушах, и Китай чувствует, как у него схватывает в страхе горло.       …ведь сейчас Россия определённо скажет то, о чём вообще не хотелось говорить. Особенно теперь, когда они так близки.       — Ты ведь не простишь мне, — как и ожидалось, начинает прежнюю песню Россия. — Если я проиграю?       Китай выдыхает сквозь зубы и, не выдерживая, находит его руку под одеялом, стискивает в своей руке до болезненного онемения. Россия пытается руку вырвать.       Китай не даёт.       — Если ты проиграешь, — цыкает Китай. — Тебе не у кого будет просить прощения. И нечем. И не из-за меня.       Россия дёргается, тушит сигарету о своё оголённое бедро, выбрасывает окурок куда-то в сторону и, следя за Китаем своими сумасшедшими голубыми глазами на выкате, лихорадочно облизывает растрескавшиеся, сухие губы.       Китай дёргает его на себя за руку, ловит дыхание, рассматривая близко-близко его мертвенно-скульптурно-красивое лицо, прижимается к провонявшим сигаретами губам почти целомудренно, а потом прижимается щекой к щеке и дышит в бело-седой висок.       Он знает — Россия не боится проигрыша. Он вообще ничего не боится, контуженный. Но Китай всё равно шепчет тихое:       — Не бойся, — и Россия прячет лицо в его шее, дышит сквозь зубы — отчаянно, ненормально, правильно. Дыхание его сбивается, когда Китай разворачивает клетку-одеяло, в которую Россия добровольно спрятался, и прижимается кожей к коже.       Он чувствует запах России — мускусный, чуть острый, приобнимает его за талию и вдыхает поглубже. Россия сдавленно мычит, когда он лениво кусает его за ухо.       — Я не боюсь, — шепчет он.       — Я знаю, — соглашается ему в невыносимо вкусно пахнущие снежно-белые волосы Китай, и гладит его по спине, считая пальцами выступающие позвонки. — Не плачь.       — Не плачу.       Китай чувствует дрожащую, плакучую сырость на шее и улыбается, нежно прочерчивая ладонью другой руки выступающие тонкие тоще-неправильные косточки — у бедра, на прижатых к нему продрогших коленях и там, где рёбра. Он зажимает одну ногу России между своих двух, и они переплетаются. Голени России покрылись мурашками, и Китай гладит его по бедру осторожно тёплой ладонью, сильнее закутывает их обоих в одеяло.       Тихие тайные минуты чужой слабости Китай любит гораздо больше, чем когда Россия смешно и дико выпучивает свои синие глаза, как голубь и хохочет, пока не сорвёт свой и без того поломанный голос.       Он думает, что правильно поставил на этого мальчишку.       Он не проиграет Западу, а Китай будет надёжно прикрывать его спину.