Ядовитая

— Нет. Она не слышит в шуме собственного сбитого рваного дыхания, за грохотом музыки в зале. Его разорвёт на части ко всем чертям. Её пальцы, немного заплетаются, всё равно слишком уверенные для девочки с убийственной дозой алкоголя в крови. Для девочки с таким количеством скелетов в шкафу, что некуда повесить новые платья. Она, видимо, потому и приходит в элитный клуб на супер-закрытую вечеринку в потрёпанных джинсах и растянутой майке. Бретельки чёрной портупеи вызывающее крест-накрест — Деймон растерзан и распят — вгрызаются в кожу над грудью. Она ещё больше похудела — в проймах майки рёбра укоризненного натягивают белоснежную кожу. Здесь — кожа чистая. А вся его девочка, начиная с растрёпанных давно не мытых волос и подтеков туши под фиалковыми глазами — грязная, втоптанная в грязь этой проклятой жизнью, невинный первый снег на Тайм-сквер, который даже не замечают люди, пробегая по нему подошвами на пути к великим делам. Он и сам принял в этом участие. Принимал долгие месяцы, пусть и вминая её в безупречно-гладкие и дурманяще-свежие простыни дорогих отелей. Она царапала его спину обломанными ногтями, обвивала поясницу ногами, стремясь не столько собрать его глубже, сколько причинить боль себе немного иначе, ещё один способ в копилке Рейниры. Деймон Таргариен — неплохая замена лезвию или слабому пламени зажигалки. Его-то пламя не угасало ни после первого секса, ни после сто первого. Сто первый был, кажется, в дешёвом придорожном мотеле, а может, на заднем сидении его машины или на заброшке на окраине Чикаго, куда Рейнира сбежала, где он нашёл Рейниру. Где он схватил её за горло, слишком сильно, впервые, в ужасом заметив внутри себя то же удовлетворение, что мелькнуло в её глазах. Он вжал её упрямым лбом в обшарпанную стену, исписанную похабщиной, сдёрнул её джинсы и трахнул, продолжая душить, вбиваясь и вбиваясь в её тело, изумлённо застывшее, неживое. Сухая настолько, что ему тоже стало больно. Особенно больно от протяжных её, наигранных стонов. Ей не нравилось. Она презирала его едва ли меньше, чем Деймон презирал себя, бездумно наблюдая, как сперма медленно стекает по её бедру в милые трусы с Беззубиком из «Как приручить дракона». В её года носить бы кружевное дизайнерское бельё и менять колледж в середине обучения, ища себя в потоке открытий дивной юности и в официально разрешенном по закону распитии алкоголя с друзьями. У неё нет друзей, она не поступила в колледж, а искала только Деймона. И приручала его. Развернуться, с трудом оторвавшись от стены, подтянуть одежду непослушными мелко дрожащими руками. И поцеловать. Он отстранился, скривил губы брезгливо и закатил глаза, отодвигая Рейниру подальше. Она ведь действительно собиралась спрыгнуть. Туда, вниз. В залежи гнилого мусора, шприцов. А он спас её. Чтобы дать то, чего хотелось — прыжка в грязь. Запачкался. Устал. Да, их последний раз был в Чикаго. Больше месяца назад. За тридцать наполненных алкоголем дней — то есть пустых совершенно дней до его свадьбы. Без неё все пусто. Ширинка трещит, когда Рейнира отчаянно тянет за застёжку. — Нет! — твёрже повторяет он и рвано сглатывает. Отвести её руки сложнее, чем кажется, такая слабая и хрупкая, израненная. Его взгляд невольно прилипает к её запястьям и сердце мучительно сжимается — белые нити старых шрамов вьются лианами ядовитого плюща, травят их обоих, даже зажившие. — Ты снова… Принцесса, мать твою… — Мою мать закопали на семейном кладбище, — у неё зрачки расширенные, взгляд равнодушный и холодный. Пьяный. — Давай. Он качает головой. Во рту кисло-горькая вата, язык немеет и Деймон только и может выдавить, что «нет» вовсе не такое суровое, как хотелось бы. Наверное, Визерис, его брат, её — Рейниры, отец, прав и ему давно нужно повзрослеть, прекратить изображать безрассудного мальчишку, наиграться в детство. Будь он сыном Визериса, ровесником Рейниры, пугали бы её порезы так же сильно? Или они бы пили и резались напару? Юность всё прощает. Простит ли Рейнира его, когда сбежит из своего наркотического Неверленда? Расскажет ли хорошему парню накануне своей свадьбы, лёжа на его груди, как чудила по молодости с одним озабоченным стариканом, потому что грустила и искала новых ощущений? Упомянет ли, что этот старикан был её родным дядей? Человеком, учившим водить машину, стрелять из ружья, пить залпом русскую водку и утопать в грехе Она не расскажет. Будущему мужу. Отцу своих детей. Тому, кто подарит ей детей. Кто будет иметь возможность. А не её. — Я позову водителя, — он выпутывается из её захвата — объятием это не назовёшь. — Езжай домой. Отец с ума сходит. — Отец моет задницу сынку, — выплевывает Рейнира. — Или кашку варит, а может, читает на ночь сказочку про драконов. Не до меня. — Рейнира. Отпускает. Горло саднит её именем. — Нет. Он поднимает с пола её пальто. Бережно набрасывает на хрупкие девичьи плечи. Она не противится. Только протягивает руку, чтоб поправить нелепую бабочку на его горле. —Да. Тебе пора возвращаться к жёнушке. Любишь её? — Не её, — горько усмехается Деймон. Он выбегает из клуба как раз в ту секунду, как Рейнира должна садиться в машину. Она стоит, прислонившись к капоту, и курит. Улыбается спокойно, умиротворённо. Успевает отбросить сигарету на тротуар, и он обхватывает её лицо ладонями. С её губ срывается облако пара. Деймон ловит его ртом и прижимается лбом к её лихорадочно пылающему лбу, собирает пальто на её груди, укутывая теплее. Он повзрослеет. Шаг к этому уже сделан — он женился. На хорошей женщине. С неба сыпется первый снег.