Лучший из худших дней

Утро встречает Гэвина неласково. Точнее, утро — на взгляд любого стороннего наблюдателя — просто восхитительное, потому что пробуждается Гэвин от нежного поцелуя в щеку. Не то чтобы он часто пробуждался от нежного поцелуя в щеку, так что нервничать Гэвин начинает еще до того, как открывает глаза. Прямо на него смотрит Коннор. С нежной улыбкой на лице. С полной самого искреннего очарования и любви улыбкой на лице он сидит на краю кровати, держит кружку ароматного кофе и смотрит на Гэвина, и как при этом он умудрился наклониться и поцеловать — и при этом не облить Гэвина кипятком — загадка, ответ на которую Гэвин не особо хочет знать. — Доброе утро, — говорит это прекрасное (жуткое) видение. — Доброе, — отзывается Гэвин настороженно, садясь и на всякий случай отодвигаясь (конечно, он не думает, что Коннор все еще вполне может облить его кипятком, но, но…). — Все в порядке? Задать последний вопрос его вынуждает то, что улыбка Коннора даже не вздрагивает перед лицом его очевидного дискомфорта. — Конечно, — легко отвечает Коннор и поднимается. Одетый как картинка, он уже полностью готов ехать на работу. И обычно ему в голову вполне может прийти идея отправиться в участок в пять или шесть утра, чтобы не терять времени, но сегодня он явно настроился ждать Гэвина, который слабый человек и подскочить с постели в пять утра не может. — Я погладил тебе рубашку. Он что? И… у Гэвина есть рубашка? Рубашка у Гэвина действительно обнаруживается, просто он как-то успел позабыть о существовании формальной одежды за годы работы детективом, и теперь эта рубашка — идеально выглаженная — издевательски смотрит на него с плечиков. — Ладно, где я накосячил? — сдается Гэвин, потому что, несмотря ни на какой кофе, он не готов на пытку рубашкой, — что тебя вывело? — Совершенно ничего, — и в голосе Конора даже какое-то недоумение, — ты нигде не накосячил, что за вопросы? — Коннор… — Одевайся, Гэвин, — спокойно и доброжелательно говорит Коннор, протягивая Гэвину кофе, — мы же не хотим опоздать? * Гэвин всегда думал, что плохой день — это что-то вроде трех полуразложившихся трупов подряд, ФБР-овцы с наглыми улыбками, выговор от начальства и судебный иск от оскорбленного свидетеля в придачу. По всей видимости, он стал слишком изнеженным, потому что настоящего испытания не мог даже представить. А именно: дружелюбного Коннора. — Я пропустил какую-то годовщину, да? — спрашивает Гэвин обреченно, потому что за два часа на работе он успел перебрать про себя буквально все и каждую причину странного поведения Коннора. За это время Коннор успел: принести Гэвину чай и кексик, оформить не меньше ста страниц документов Гэвина, отсортировать для него фотки по датам — к делу, к которому сам Коннор отношения не имеет, и вызвать курьера, чтобы наконец забрать покупки Гэвина аж из трех магазинов, на что сам Гэвин благополучно забивал уже неделю. Он успокаивает разъяренного свидетеля (никакого иска!), находит слова для не менее разъяренного Фаулера (никакого выговора!) и отправляет труп в морг раньше, чем Гэвин успевает нанюхаться до тошноты. Коннор милый, и располагающий, и вежливый — и на вид какой-то неживой. Все это дико напрягает. Так что в конце концов Гэвин берет яйца в кулак и спрашивает, потому что сил выносить эту дружелюбную физиономию нет никаких. — Нет, — говорит Коннор, отрываясь от своего терминала, когда Гэвин — как идиот — пристает к нему прямо в центре полицейского участка. Игнорировать недовольные взгляды Хэнка сложно, но в этом мастерстве Гэвин за прошедшие месяцы поднаторел. — Какая годовщина? Мы встречаемся меньше года. Спасибо за уточнение, — едва не говорит Гэвин, потому что эта долбаная любезность добирается и до него. — Это из-за бумажек позавчера, да? — делает вторую попытку он. Ну, строго говоря, не бумажек, а электронных файлов, но Гэвин обещал их сделать и не сделал. Правда, если бы Коннор был зол, то вряд ли строил бы из себя ангела… Строить из себя ангела — это вообще не про Коннора. — Нет, — говорит Коннор, — я сам их сделал. Черт его побери. — Да не может быть, чтобы не из-за них, обычно ты из себя выходишь, если приходится за мной прибирать!.. Но именно в этот момент Коннор наклоняется к Гэвину и говорит: — Я полностью в себе, клянусь. Что-то еще, Гэвин? — и в его взгляде нет ни сарказма, ни насмешки. Он прямо искренне интересуется, надо ли Гэвину что-то еще. — Пойдем отойдем на минутку? — предлагает Гэвин, которому надоедает делать из себя того самого идиота на глазах Андерсона. И обычно Коннор на такое предложение говорит: я сейчас не могу. Или: я и тут послушаю. Или: отвали, Гэв. Сейчас он встает с места и отвечает: — Хорошо. И — видимо — косяк Гэвина настолько большой, что один разговор нихрена не спасет положение. * — Итак, — он зажимает Коннора в дальнем углу раздевалки, — какого хрена, Кон? Коннор не делает никаких попыток высвободиться, просто стоит и смотрит на Гэвина с легкой улыбкой на губах, и у Гэвина от этой улыбки уже все внутри скисло и превратилось в сыр. С плесенью. — Какого хрена что? Ну будто и правда не понимает. Черта с два он не понимает! — Какого хрена ты ведешь себя так… так… — Гэвин взмахивает рукой, не в силах описать свое недовольство. — Так хорошо? — подсказывает Коннор, и в его голосе — реально! — вообще нет издевательства. Он словно просто предполагает. — Именно! — Потому что мы так договорились, — отвечает Коннор как ни в чем не бывало. Гэвин делает шаг назад — когда это они о таком договаривались? — Договорились, что ты будешь варить кофе и заполнять мои бумажки? — уточняет Гэвин. Коннор кивает. — Да. Звучит как хуйня. — Просто признайся, что я сделал не так, и забудем уже, — кипятится Гэвин. Ему все очевидно, ага. Коннор бесится из-за какой-то фигни, которая фигня для Гэвина, но нифига не фигня для него, потому что Гэвину не хватает то ли мозгов, то ли эмпатии ее осознать. Отстой. Не выдержав накала собственных мыслей, он тянется к Коннору, уже открывшему рот для ответа, — и прижимается губами к его губам. Честное слово, он почти ждет, что в ответ Коннор его отпихнет, скажет что-то гадко-слащавое, от чего Гэвин еще сильнее почувствует себя засранцем (он серьезно не помнит), и свалит. Но Коннор целует его в ответ — охотно и весьма горячо, и если это притворство, то действует оно совсем как настоящий поцелуй. У Гэвина встает. — А может, вернемся к работе? — недовольный голос вклинивается в его пылкие мысли, в которых все странности поведения Коннора тонут без следа. И, черт побери, это Андерсон — стоит и пялится с недовольным видом, как Гэвин тут в натянутых до упора штанах лапает Коннора. — Конечно, лейтенант, — отвечает Коннор, вот уж кто свеж как ветерок, — я закажу тебе обед, Гэвин, — добавляет он. И Гэвин точно проклят, точно. * Масштаб бедствия он осознает час спустя, когда прибывает на вызов. Ну, из тех вызовов, на которых Коннор любит построить из себя героя без броника — и пусть массовая стрельба уже практически прекратилась к приезду полиции, у Коннора день будет испорчен, если он не догонит и не зачитает права какому-нибудь вооруженному придурку. А вот Гэвину, например, день портит его, Коннора, экстремальное поведение. — Как же ты заебал, — от всего сердца говорит он, — тут что, полицейских нет? Ты один такой идиот, у которого лишняя голова? — он, конечно, грубит, и обычно он из кожи вон лезет, чтобы не грубить, но за сегодня его нервная система уже успела понести урон, и лимит терпения на исходе. — Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не лез вперед и один? Он вообще-то ничего не может указывать Коннору, даже Андерсон не может, а еще справедливость его слов слегка портится тем фактом, что голова Коннора на месте, тот — естественно — герой без броника, а вооруженного придурка догнал и не без удовольствия зачитал ему права. Коннору очень нравится зачитывать права. — Хорошо, Гэвин, я постараюсь не лезть, — говорит Коннор покладисто, и этого достаточно. Просто достаточно. — Да перестань уже это представление! — взрывается Гэвин, — что за развлечение, Кон, строить из себя «идеального андроида», что ли? Если тебя что-то выбесило, то так и скажи, вместо того чтобы изображать непонятно что! И обычно на это Коннор закатывает глаза и говорит что-то едкое и проникающее прям в нутро. А сейчас он кивает, будто Гэвин не из себя вышел, а брякнул что-то умное. — Но ведь мы именно об этом договорились, — заявляет он. Очень даже твердо. — Мне жаль, что ты расстроен, я постараюсь больше тебя не расстраивать. Он смотрит так, словно враждебность Гэвина его задевает — словно он изо всех сил пытается что-то понять и просчитать, но результаты никак не сходятся с заранее заданным правильным ответом. На мгновение он выглядит очень уязвимым. Но потом улыбается — все той же располагающей улыбкой, — и говорит: — Мне нужно оформить арестованного, Гэвин. Поговорим позже, хорошо? * К концу дня Гэвин накручен, как электрический провод вокруг катушки индуктивности — до предела. Коннор исчезает из поля его зрения примерно в пять и уже не появляется к моменту, когда пора ехать домой. Гэвин минут двадцать ищет его по участку, почему-то робея просто позвонить, но если Коннор не хочет быть найденным, то у Гэвина нет шансов. Так что он едет домой. На душе мрачно — у него чувство, что его за что-то наказывают, и никто не наказывает любезностью, и он в упор не помнит, что чем-то заслужил наказание… Дома горит свет. Удивленно хмыкнув, Гэвин заходит в подъезд, поднимается на свой этаж и — поколебавшись всего несколько секунд — звонит в дверь. Хотя мог бы открыть своим ключом. Дверь открывается. Коннор в фартуке. Нет, прежде всего, он в домашней одежде: простой черной майке, которая велика ему на пару размеров, и серых трикотажных штанах, и он чертовски классно выглядит в таком виде… Но на нем фартук! Он никогда не готовит — не готовит, не гладит вещи Гэвина, не забирает его покупки, если Гэвин сам не попросит, и не заполняет его отчеты (тут шанс тоже есть, но просить нужно очень хорошо). — Добрый вечер? — говорит он. Вроде как ровно, но отчего-то кажется, что он уже не так уверен в себе. Будто Гэвин ведет себя совсем не так, как он ожидал, и теперь он нервничает. Что ж, по крайней мере, Гэвин не один такой. Кивнув, тот заходит в квартиру, вешает куртку, все это время судорожно пытаясь придумать, что сказать, но пока он думает, Коннор разворачивается и уходит на кухню. Гэвин следует за ним почти робко. И да, худшие подозрения оправдываются: Коннор реально готовит. Или собирается. Или пытается. Или… Гэвин даже знать не хочет, что означают эти разложенные продукты и посуда и на какой стадии находится все это безумие. Обхватив Коннора за бедра, он поворачивает его к себе — раздражение снова сменяется тревогой, и за сегодня эти качели уже вымотали. Объективно Гэвину не на что жаловаться, Коннор не делает ничего плохого — на самом деле, только хорошее и приятное, — однако… — Что случилось, Кон? — спрашивает он, — ты же не готовишь. Коннор хмурится, будто предположение оскорбительное — и в то же время правдивое. — Это не так уж и сложно, — с откровенным сомнением в голосе говорит он, — я могу научиться, если ты хочешь. Если Гэвин хочет? — Господи, — Гэвина осеняет, — это когда тебя с лестницы столкнули, да? Пиздец, я говорил, что надо ехать к техникам, но ты же знаешь лучше всех, и нахер такое знание, я сейчас позвоню… Коннор хмурится сильнее и вскидывает руку, и Гэвин затыкается посреди предложения. — Я не ударялся, — говорит Коннор, — не нужно техников. Тебя… что-то не устраивает? Охрененный вопрос: что Гэвина не устраивает? Да его не устраивает все! — Конечно меня не устраивает! — он выпускает Коннора и прохаживается туда-сюда по тесной кухне, пока его распирают эмоции. — Ты ведешь себя как псих, что меня тут может устраивать? Варишь мне кофе… — Но я и обычно варю тебе кофе, — уточняет Коннор. Да, но… — Но ты варишь его без вот этой вот улыбочки! И документы за меня не делаешь! — Вообще-то, делаю. Да, нооооо… — Только если я уговариваю тебя час! — не сдается Гэвин, — и все эти милые «да, Гэвин» и «конечно, Гэвин», — его передергивает, — будто ты ни с того ни с чего решил стать… — он теряется и умолкает. — Идеальным андроидом, — цитирует Коннор, и самое жуткое в этом то, что он, похоже, говорит без капли сарказма. — Как мы и договаривались. Что-то Гэвин заебался уже от этого «договаривались», потому что в жизни бы он ни на что такое не договаривался. — Голова, — решает он, — капец, Кон, и ты с твоим интеллектом даже не заметил, что у тебя в голове что-то сместилось. Грубость неплохо маскирует страх, потому что Гэвину страшновато. Он нащупывает в кармане телефон, прикидывая, вносил ли номер приемной госпиталя «Киберлайф» в список адресатов. Вполне может быть — дерьмо не впервые происходит. — Я полностью здоров, — говорит Коннор с внезапной резкостью — и вдруг его глаза расширяются, округляются, будто его озарило, — ты что, не помнишь? Что Гэвин реально не помнит — это чтобы Коннор ударялся, кроме того падения с лестницы, — но он сжимает зубы и ждет продолжения, потому что они вроде как на верном пути. — Я обещал, — говорит Коннор настойчиво, и нет, это не проливает свет на события. Коннор поднимает руки, призрачная картинка вспыхивает, и это видео. Первое, что Гэвин видит, это собственное лицо — и, судя по этому лицу, день у него был хуже некуда. Ракурс, он соображает, будто кто-то на него смотрит, а следом он понимает, что этот кто-то — сам Коннор и есть. Картинка расцвечена какими-то непонятным надписями, закорючками, числами и дополнительным окошками, и прямо сейчас эти окошки мельтешат вокруг перекошенной физиономии Гэвина. Он успевает заметить надпись «гнев» глубокого красного цвета, а следом все надписи стираются, оставляя только картинку. — Да что с тобой не так? — рявкает Гэвин, голос раздается немного со стороны — его проигрывает Коннор, — как же ты заебал, набор юного техника! Да почему сюда не могли прислать нормального, хорошего андроида? — Который будет слушать твою бессмыслицу? — это голос Коннора, несколько надписей непонятными закорючками появляются снова и расползаются по экрану, — дай угадаю, с доброжелательным видом и соглашаться? — Ну например! — Гэвин отдаляется, отходит — будто стоять близко к Коннору ему не больно-то приятно. Сейчас Гэвин этого разговора не помнит, но — судя по накалу страстей — мудилами они были теми еще. — Ну, знаешь, вас для этого делали — служить людям, все такое! Быть любезными, выполнять поручения, помогать в работе — помогать, а не заниматься херней, которая приходит в твою башку, — над Гэвином вдруг выскакивает надпись «беспокойство», тут же исчезает, — быть нормальным андроидом, мать твою! Сбоку от Гэвина открывается окошко, заполняющееся списком с флажками, поверх появляются быстро проскакивающие строчки кода. Программа пишется, сохраняется и исчезает вместе со списком. Это магия. — Не раньше, чем ты сам станешь нормальным, Рид, — голос Коннора полон издевки, однако буквы на экране вздрагивают. Гэвин никогда не знает, что у Коннора внутри, и разница поражает. — То есть, давай-ка прикинем… никогда? Гэвин на видео покрывается пятнами — то есть буквально его лицо расцвечивается светящимися пятнами и какими-то сетками, и смотреть на это жутковато. — О, а что же должен делать нормальный человек? — спрашивает он, пятна темнеют, а надписи начинают прыгать как бешеные. — Тебе эта информация ни к чему, — а вот голос у Коннора совершенно спокойный, — но все же: прикрутить оскорбления хотя бы на пятьдесят процентов. Видишь, на этом пункте можно уже и остановиться как на нереализуемом. Одновременно с его словами еще один список разворачивается, и теперь под этим списком не видно Гэвина, длиннющие строчки сопровождаются движками с процентами, все красного цвета, и от этой красноты у Гэвина в глазах начинает рябить. Окошки с кодом закрываются и открываются, движки двигаются туда-сюда, что все это должно означать — непонятно, хотя у Гэвина начинают появляться кое-какие предположения. — Ну еще бы мне из шкуры лезть ради тебя, — говорит Гэвин, и, серьезно, сегодняшний Гэвин ему бы в зубы дал, — ради охреневшего компьютера, который нифига не помогает. — Что ж, получишь своего помогающего «нормального андроида», Рид, — говорит Коннор самодовольно, — как только приблизишься к критериям. Обещаю. В его голосе некая торжественность, которая вынуждает Гэвина на видео сжать губы, и наверняка у него еще имеется что сказать, но тут видео прерывается, и несколько секунд Гэвин тупо моргает, глядя на пустое пространство, в котором только что была картинка. До него начинает доходить. — То есть… то есть я, по-твоему, выполнил какие-то условия… — он и поверить не может, что говорит такое вслух. — И типа стал нормальным человеком… Он одновременно польщен, оскорблен, испуган и в ярости, — и пока он пытается осмыслить весь этот бред — и понять, как на него реагировать, — Коннор снова улыбается. Делает шаг вперед, и они с Гэвином сразу же оказываются рядом. — Я сказал так, потому что вероятность была почти ноль, — говорит он доверительно, — но она не ноль, понимаешь? Ты столько сделал ради меня, — его улыбка меркнет едва заметно, но тут же возвращается, — я обещал, что изменюсь. Это пиздец стремно. Пиздец. Особенно когда Коннор кладет руки Гэвину на пояс джинсов, и тянется к нему, и касается его губ легким поцелуем. Лицо у него — как в каталоге. Не то чтобы Гэвин рассматривал каталоги, он в жизни не хотел завести андроида, но именно такие лица там и должны были быть. Совершенно мертвые. — Что это ты задумал? — спрашивает Гэвин в шоке. Происходящее у него в голове не укладывается. — Ты со мной вот так трахаться собрался? — он на всякий случай пятится, высвобождаясь, и едва подавляет порыв прикрыть руками пах (вряд ли это улучшит дело). — Ты считаешь, я такой придурок, который только и мечтает о хорошеньком послушном андроиде, и ты типа мне сейчас устроишь тут долбаную ролевую игру? Гнев привычно прорывается, и Гэвину очень хочется поддаться ему — но он глубоко вдыхает, потому что происходящие уже пиздец далеко за рамками спонтанной ссоры. Нет, это очередной здоровенный такой нарыв, и заливать его кислотой не самая лучшая идея. Но как же он бесится! — Это не ролевая игра, — Коннор скрещивает руки на груди, и его лампочка начинает через раз поблескивать желтым, будто и до него наконец начинает добираться накал. Гэвин вспоминает все эти мельтешащие надписи и кривится. — Я обещал. Я не понимаю, почему ты злишься — я не делал ничего, чтобы тебя разозлить. Тебе нравится, когда я ухаживаю за тобой и помогаю в работе, и когда тебе не приходится заниматься скучной рутиной, и когда андроид без чувства брезгливости выполняет грязную работу. Я делал только то, что снижает уровень стресса, и… О да. Гэвин буквально чувствует, как снижается его уровень стресса. — Я не соглашался встречаться с манекеном только с конвейера! — рявкает он. Коннор сжимает руки сильнее, но Гэвин сейчас не может остановиться, даже если от этого будет зависеть его жизнь. — И что же, до этого я был не соответствующим твоим вкусам ничтожеством, а теперь у меня типа сертификат «нормальный парень», и мне можно варить кофе? — Да как у тебя наглости хватает? — спрашивает Коннор, и вы посмотрите, чей характер дает о себе знать. — Можно подумать, я тебе кофе впервые сварил. Я тебя балую — даже когда ты ведешь себя как говнюк. Гэвин шатается одновременно от облегчения и гнева. — Вот именно! И меня это устраивает! — он поднимает руки, не зная, как выразить все обуревающие его эмоции. — Устраивает! Я не хочу, чтобы ты менялся, ни за что. У Коннора расстроенное лицо. — Но мы договаривались, — он будто и правда не понимает, и Гэвину то ли орать хочется, то ли погладить его по голове. — Я договаривался не с тобой, ясно? — Гэвин вообще ни о чем не договаривался, но сейчас не стоит вдаваться в детали, — а с отмороженным киберлайфовским засранцем, который мне нервы трепал и на которого у меня стояло, поэтому я все время бесился. — Говорить об этом неожиданно просто — словно о другом человеке, не Гэвине. — Ты мне стопроцентно нравишься как есть, ясно? Собственный голос звучит как угроза. — Ясно, — говорит Коннор. И нихрена ему не ясно. — Не каждая пакость, которую я когда-то говорил — это договор, — снова пытается Гэвин, — ты уж извини, я твои пакости договором считать отказываюсь, — это должно разрядить обстановку, но не разряжает. — Я люблю тебя, — говорит он, и кто бы мог подумать, что однажды эти слова будут даваться ему так легко, — просто перестань париться. Слов явно недостаточно, слова не убедят Коннора — никакие и никогда, увы, — так что Гэвин переходит от слов к делу. Он берет руки Коннора в свои — осторожно, и притягивает того к себе — тоже неторопливо, и смотрит в глаза. — Я люблю тебя, — повторяет он, делая ударения на последнем слове, — даже если ты не будешь варить кофе. И это огромная жертва, Кон, но ради тебя я на нее пойду. Он строит скорбную физиономию, и в ответ губы Коннора вздрагивают, так что Гэвин спешит закрепить успех. Он целует сначала бережно, но с каждой секундой все настойчивее, и Коннор, — кажется, ошеломленный его напором — постепенно оживает под прикосновениями. Начинает отвечать. Напряженная тяжесть разговора вдруг сменяется пылом. Жаждой. Недолго думая, Гэвин подсаживает Коннора прямо на кухонную стойку — что-то гремит, но сейчас не до посуды. Фартук отправляется куда подальше, и под ним трикотажные штаны и майка — эротичнее некуда, — Гэвин буквально готов сожрать Коннора в домашней одежде вместо ужина. Удержаться сложно: он стягивает одну бретель майки пониже и проводит языком по груди снизу до самой ключицы, задерживаясь на соске. Это как порно про сексуального домохозяина, только в сто раз горячее. Коннор упирается руками в стойку — пальцы от напряжения блестят то исчезающим, то появляющимся скином, — пока Гэвин избавляет его от штанов. Белья под ними нет, и Гэвин сглатывает слюну: вряд ли Коннор специально все задумал, но — проклятье — это просто сносит крышу. Сносит крышу. Майка собирается складками на бедрах, и Гэвин тянется, чтобы снять и ее, но тормозит — это выглядит так возбуждающе, что руки трясутся от желания. Гэвин хочет трахнуть Коннора — скорее, прямо сейчас, немедленно, иначе он взорвется, а может, и умрет. Их губы сталкиваются, Гэвин льнет ближе, вжимается в Коннора, пока они торопливо целуются, и рука Гэвина будто сама по себе то ласкает его бедро, то оглаживает живот, то проникает ниже. Член уже готов ко всему, отверстие плотно сжато, но Коннор стонет, запрокидывая голову, бесстыдно раздвигает ноги шире, и какое человеческое существо смогло бы это выносить? Гэвин тянет его на себя, потому что больше не может ждать. Член ноет от нетерпения, и когда он успел расстегнуть брюки? — а впрочем, разве это важно? Стойка слишком высокая, чтобы трахаться на ней, но Коннор обхватывает талию Гэвина ногами и сползает, держась пальцами за край — он даже не напрягается, иногда его физическая сила поражает, — но размышления об этом тут же отходят на второй-тридцать второй план, потому что он насаживается на член Гэвина. Жар и давление ошеломляют, на пару секунд выбивают из Гэвина все дыхание — и все соображения, — пока он судорожно обхватывает Коннора под ягодицы то ли чтобы удержать от падения, то ли чтобы удержаться самому. Потом он начинает двигаться. Ощущения невероятные — от веса Коннора и того, как глубоко Гэвин проникает, все кажется острым на грани болезненности, но этот дискомфорт еще сильнее возбуждает. Он толкается бедрами, и у него заняты руки, так что он прижимает губы к шее Коннора, к груди, везде, где только может достать, — и чтобы при этом они не упали на пол, и с каждым толчком любые разумные соображения и предосторожности улетучиваются все дальше. Он кончает внезапно, с такой силой, что ноги едва не подламываются, и устоять удается, только выпустив Коннора и вцепившись в стойку, и Коннор — чудом — не падает, пока Гэвин едва стоит, дрожит от перевозбуждения и расслабленности одновременно и смаргивает туман перед глазами. Давление на его член, на бедра такое сильное, что он вздрагивает и едва не стонет от каждого крошечного движения, но когда он поднимает взгляд — Коннор смотрит ему в глаза взглядом темным и полным голода, и этого достаточно. Гэвин сжимает его бедро одной рукой, подсаживая повыше, и прижимает рот к его шее, туда, где в механическом теле чувствуется пульс, и сейчас он такой частый, и корпус Коннора такой горячий… Пальцы свободной руки Гэвин проталкивает Коннору в рот, и его язык — влажный и гибкий — едва снова не доводит Гэвина до оргазма. Коннор стонет низким, почти металлическим голосом, замирает — пока Гэвин считает его пульс — и перезагружается. Мгновение спустя они опускаются на пол, потому что ноги все же отказывают Гэвину. Коннор тянется к нему, целуя медленно и вдумчиво, в его глазах Гэвин по-прежнему не может прочитать ничего. Но поцелуи опьяняют, и Гэвину стоит огромных усилий отстраниться. — Коннор… — начинает он — и умолкает, потому что тут не место необдуманным словам. Нет, надо не проебаться. — Коннор, отношения у нас были непростые… Коннор облизывает губы, и Гэвин на мгновение залипает, но все же заставляет себя продолжить: — И сейчас непростые, что уж говорить. Но… многое изменилось, понимаешь? Коннор не кивает головой и ничего не говорит, и от этого молчания Гэвин снова начинает нервничать. Но Коннор так близко, они обнимаются и прижаты друг к другу, и то, что только что было, не позволяет Гэвину спустить все на тормозах. — Если я изменился, то это не значит, что ты обязан меняться тоже, — говорит он. — Ты и так лучше всех. Звучит пафосно, но это именно то, что Гэвин чувствует. — Но ты бы хотел… — Нет, — перебивает Гэвин немедленно, — нет. Я бы не хотел, и не выдумывай за меня, что кожаный мешок должен хотеть, — звучит грубовато, так что он чуть снижает накал, — меня все устраивает, Коннор. Все. Устраивает. Коннор молчит — думает. — Устраивает отмороженный киберлайфовский засранец? — Полностью устраивает отмороженный киберлайфовский засранец, — говорит Гэвин уверенно. — Хотя с отмороженностью можно и поработать. И съездить в госпиталь. — Мне не нужен техник… — И еще потрахаться, — предлагает Гэвин, — мне кажется, это очень помогает поставить твои электронные мозги на место. А потом я все же попытаюсь спасти продукты и приготовить ужин. — Я могу… — Нет, — твердо отвечает Гэвин, потому что есть вещи, которых лучше избегать любой ценой, — нет. И он целует Коннора, чтобы замять этот вопрос — и все другие вопросы.