Фарфоровая кукла

             И Коко действительно умирал.              Каждый раз умирал, когда Сейшу больше никак не реагировал на него, когда приходилось снова на крик срываться, чтобы он хоть голову повернул. Когда приходилось бить по бледной щеке, чтобы потухший взгляд хоть на миг вынырнул из серого ничего. Сейшу теперь только вниз слепо смотрел.              Пустой взгляд настоящей куклы, словно чайные глаза остекленели. Все такие же красивые, но более не живые. Более не смотрели на Коко, как бы он не старался. Плевать совершенно, пощечину ли он отвесит, после за подбородок хватая и щеки сжимая, или шептать едва слышно будет, лаская скулы губами, рассказывая о новой череде убийств, что из-за него случилась.              Сейшу больше не смотрит на него. И он сидит всегда послушно, выпрямив спину, словно к титановому кресту привязан. И ведь больше не было нужды его связывать. Лишь чтобы красиво было. Плотными кружевами стягивать покрытые синяками запястья и себе на плечи закидывать, танцуя с ним точно с куклой, по просторной комнате вальсируя даже без музыки.              У него теперь каждый шаг механический, если за собой не потянуть, так и останется на месте стоять. И под конец мелодии, что лишь в мыслях играла, проще на руки его поднять, удивляясь, насколько легким стал. Целуя острые плечи, увенчанные соцветиями укусов. И кормить с рук теперь приходилось, вечно от работы отрываясь. Гладить по вновь отрастающим волосам и хвалить.              Хорошей девочкой называть. Ведь так и не отказался от своего спектакля, привык уже. Сейшу тоже привык на колени каждый раз опускаться при малейшем давлении на плечи. Послушно вскидывал голову, дожидаясь, когда Хаджиме жемчужный кляп с него снимет, ненужный более, просто красивый. И губы после него тоже красивые, покрасневшие и влажные.              Растягиваются вокруг члена, чуть дрожат, если волосы сильнее сжать. И дрожат мокрые от слез ресницы, если заставлять глубже брать, вбиваться в сжимающееся горло и хрипеть, чтобы расслабил его, чтобы послушным был и помог напряжение снять, скопившееся за день.              И приходится снова на слепой взгляд натыкаться. Коко ведь этого и желал, когда упирал глок в беззащитную грудь. Мечтал сломать, как однажды сломали его. А теперь снова и снова контроль терял, когда Сейшу все его приказы выполнял, лишь только не смотрел никогда, как бы Хаджиме не кричал на него, волосы на кулак наматывая, притягивая к себе настолько близко, что почти касался разбитых в кровь губ.              Целовал их без какого-либо ответа. Просто сминал остервенело, сдирая зубами только-только образовавшиеся корочки, давил, чтобы кровь вновь пошла, пачкая их лица. И Сейшу всегда позволял раздвигать свои губы, проникать языком и толкаться им глубже, почти касаясь души. Но никогда не отвечал. Ни единого движения, лишь глаза закрывал, едва ощутимо щекотал лицо кончиками светлых ресниц и замирал в ожидании конца.              Стоял без движений, когда с него одежду сдирали, разрывая дорогие ткани, на кровать или прямо к стене толкая. Он просто ждал, уже давно привыкнув во всему. Поворачивался спиной, прогибался, молчал, позволяя что угодно с собой делать. Растягивать, связывать, снова кляпом затыкать, создавая хоть какую-то иллюзию сопротивления подчинения. Лучше натыкаться взглядом на алые веревки, чем на безжизненное тело.              Почти фарфоровое, усыпанное акварельными разводами лиловых тонов, что болели при каждом нажатии, сдавленно шипеть заставляли. И грубые толчки порождали тихие стоны, настолько незаметные, что они могли бы быть лишь игрой воспаленного сознания. Но если прильнуть как можно ближе, накрыть спину Сейшу собой и прикрыть глаза… едва-едва слышно, лишь жалкий скулеж, что разбивается о кляп и тонет в подушке.              И чтобы лучше услышать его, приходится перевернуть Инупи на спину. Так непривычно. Почти нежно. И можно обхватить губами обратную сторону его кляпа, почти целуя. Почти решаясь разрезать веревки и вновь замедлиться, обнимая его крепче, чем во всех далеких воспоминаниях, целуя без конца и кончиками пальцев лаская, чтобы ни капли боли не причинить.              Но он не смотрит. Жмурится, увернуться пытается, скулит и ерзает на кровати. Снова из себя выводит слабыми попытками убежать от прикосновений. Свыкся с вечной болью, но боится тех невесомых касаний, что по его груди проскользили, проверяя, действительно ли там сердце есть. Порой кажется, что оно давно уже остановилось, превратившись в горный хрусталь.              И разбить так же просто. Лишь выдохнуть тихое «я ведь изменить все пытаюсь» и проникнуть вновь, так невозможно медленно, словно Хаджиме действительно позаботиться о нем решил. Стереть слезы губами и глубже толкнуться в попытке нужный угол найти, по связанным рукам нежно провести, почти развязывая узел.              Почти решаясь повторить ту долгую ночь, когда Сейшу впервые убежать от него не пытался, принимая всю нерастраченную нежность Хаджиме, что годами копилась в нем. Но теперь он по-прежнему всех прикосновений избегает, словно и не было той ночи, глаза жмурит сильнее, дрожит весь, вокруг Коко сжимаясь, когда все же удается нужную точку задеть. Когда снова слышится негромкое «посмотри на меня», а в ответ глаза лишь сильнее жмурятся, что едва-едва кончики прозрачных ресниц виднеются. Инуи ведь на все согласен уже, лишь бы только не видеть больше, как Коко отворачивается от него, снова на бешеный темп срываясь, снова кусая за плечи и до гематом предплечья сжимая.              Пусть лучше так, чем необдуманно вверить ему свое сердце, а после погибать от имени сестры. Плевать, что уже третья неделя пошла, как Хаджиме не вспоминает о ней. И на руках все чаще носит, когда в новых туфлях шаги совсем неуверенные. И бьет почти, а если и срывается, вновь руку подняв, то после непременно в объятиях сжимая и сцеловывая с разбитых губ тихие стоны, что сдавленным мычанием заполняли комнату.              И Сейшу почти готов снова поверить ему. Но глаза упорно закрытыми держит, под быстрые толчки подстраиваясь, навстречу прогибаясь. Почти умирая от желания вновь в чернильные глаза взглянуть. Без конца напоминая себе, что в них лишь колючее безразличие и желание вернуть ту, что давно погибла.              И хочется тоже погибнуть, когда внутри разливается горячее семя, а на плече горит свежий след от укуса. И Коко ожидаемо уходит, не дождавшись ответа, не позаботившись о болезненном возбуждении Сейшу, с которым приходится связанными руками справляться, сквозь слезы вспоминая те дни, когда они могли вместе смеяться с только им понятных шуток и засыпали в обнимку на старом диване.              И оба понимают, что те дни никогда не вернуть. Остается лишь сидеть на полу с обратной стороны запертой двери и вслушиваться в тихие всхлипы, когда Сейшу сквозь слезы до оргазма себя доводит. А Коко руки заламывает до хруста и волосы до жгучей боли оттягивает за то, что снова сдержаться не смог. И снова оставил, чтобы хуже не сделать.              Но когда становится особенно паршиво, а за окном вторую неделю дождь идет, Коконои молча рядом ложится. Целует в висок глубокой ночью, поперек груди обнимает и засыпает без лишних слов, в глубине души надеясь, что Сейшу просто задушит его во сне.              Лишь до рассвета, когда снова спустится дождь, будет гладить по серебристым волосам и смотреть в одну точку перед собой. Все так же слепо, как и все прошлые дни. Его взгляд в прошлое устремлен, снова и снова прокручивая смытые воспоминания.              И проснется он снова один, словно и не было ничего, лишь только руки будут помнить гладкий шелк волос, пропитанный горьким дымом. Коко всегда начинал курить весной.              И приходил все реже. Лишь подарков в последнее время значительно больше стало. Цветы, оставленные на невысоком столике или прямо на кровати, пока Сейшу спал. Парфюм, неизменно сладкий, жасмин или ваниль, как чай, который он больше всего любил, о котором, казалось, Коко давно уже забыл, если вообще хоть когда-то помнил. Все те же платья и неизменно красные туфли, чей каблук с каждым разом все выше становился.              Но Сейшу все не реагировал, привычно уже смотрел в стену перед собой и позволял бесконечно наряжать себя, красить губы алой помадой и защелкивать замки на более ненужных цепях.              Он не уйдет. Больше нет. Даже не встанет с кровати. Будет красивой, но холодной куклой лежать на шелковых простынях и покорно ждать, когда за ним вернется Коконои, чтобы снова вдавить запястья в подушку и целовать до потери сознания, так и не получив никакого ответа.              И он все чаще просто лежит рядом, обнимая одной рукой и тоже в своих мыслях блуждая, где не сорвался в первый же день, стерпел каждое обвинение и рассказал все, о чем думал годами, признался в неправдоподобно трепетных чувствах и стоял неподвижно в ожидании вердикта.       В этих мыслях руки не дрожали каждый раз, когда он с комнаты Сейшу уходил, все больше ненавидя себя за все брошенные слова и удары. В том мире Нупи в ответ его обнимал, осыпал мелкими поцелуями и помогал забыть обо всех именах, которые Коко каждый месяц заносит в смертельный список и передает Хайтани. Он не убивает сам, лишь подписывает приговоры.              И подписал его для себя и Сейшу, уже выбрав день, когда они не проснутся под утро. И только Инупи способен спасти их, наконец-то открыв глаза, вернув чайным омутам утерянную жизнь.              Но он лишь неподвижно лежал рядом и блуждал в своих воспоминаниях, без конца прокручивая дни их глупой юности. Они уже тогда обречены были, но старательно не замечали этого и пытались жить, со смехом убегая от полиции и после вечерами заливаясь дешевым алкоголем, каждый раз останавливаясь, так и не поцеловавшись.              Так и не открыв глаза, когда Коко снова просит об этом. А после уходит.              И все чаще на целый день пропадает, оставляя Сейшу одного. Лишь только навязчивые мысли в голове гудели, что Хаджиме наигрался, устал от него и совсем скоро выбросит, как что-то ненужное, наскучившее. И Сейшу в такие дни позволял себе — тяжелая цепь позволяла ему — дойти до ванной и прямо в одежде и обуви окунуться в горячую воду, что полностью остывала до возвращения Коко.              И тогда Хаджиме вновь кричать на него начинал, доставая своего мальчика из воды, полностью замерзшего и холодного, с замедленным пульсом и посиневшими губами. Снова искусанными от бесполезных переживаний. Искусанными в ожидании, но Сейшу даже себе в этом никогда не признается.              А Коко лишь в махровое полотенце его завернет и понесет обратно на кровать, где непременно переоденет в новое дорогое платье, чьи тонкие бретели будут спадать с опущенных плеч. Хаджиме сменит все украшения, пряча шею за бархатной лентой и нитями жемчуга. Коснется губами выпирающих позвонков и поцелует запястья, впервые чистые, не усыпанные синяками и ссадинами от наручников.              Теперь остался только небольшой замок на ремешке туфлей, чтобы самостоятельно их невозможно было снять. И оставались бессонные ночи, когда Коко молча рядом лежал, подолгу в линии на руке всматривался, где отчетливо виднелся их последний день, связанный в узел, что слабо тянулся вдаль совсем неясными изломами. Едва заметная возможность все исправить. Настолько слабая, что захотелось снова карты разложить и убедиться в реальности тех тонких линий.              И он трижды за ночь вытягивал карту влюбленных, что накладывались на распутье, пару раз просто из колоды выпадая. Только вот Хаджиме забыл уже, как слушать сердце. Или же сердце давно замерло в его груди, разбиваясь каждый раз о собственные безжалостные слова и тяжелые удары?              И пока капли дождя разбивались об окна, можно было в последний раз попытаться все изменить, возродить в памяти все те слова, что так и не смог произнести, и понадеяться, что Сейшу еще не спит, что снова смотрит в потолок.              Снова лежит в холодной воде и монотонно царапает запястье. Словно знал наверняка, что у Коконои в кабинете бутылка дорогого вина стоит, чей вкус испорчен снотворным. И попытка своими же ногтями разодрать вены испорчена крепкими объятиями и застрявшими в горле словами, что превратились в бесконечное «посмотри на меня», повторяемое снова и снова, словно в бреду.              Из куклы невозможно вновь живого человека создать.              Но как же хочется вновь оживить. Знать бы только, как это сделать, но помочь никто не сможет. Никто не подскажет, что говорить, когда прежде так долго словами убивал, доводя до состояния, когда смерть последним желанием осталась, а после нескольких недель молчания слышится лишь хриплое «убей меня».               И Коко убьет. Убьет на следующий же день, если этой ночью не сможет разглядеть хоть каплю жизни в потухших глазах, что по-прежнему отведены в никуда.              Куда-то в светлую библиотеку, где за окном цветет сирень, а ночью весь день шел дождь. На том широком подоконнике всегда удобно было дремать в ожидании, когда Хаджиме закончит учиться. И там было красиво умирать впервые, когда после мимолетного поцелуя чужое имя слышится, а в памяти старое обещание всегда вместе быть, данное ей. Сейшу никогда о нем не забывал. Никогда не хотел его слышать.              Никогда не наделся свое имя из уст Коко услышать. Среди бесконтрольного бормотания, промокнув и тоже замерзнув, Хаджиме просто шептал его имя, вновь осыпая плечи поцелуями, до боли в ребрах прижимая к себе и все просил не бросать. Словно одержимый водил губами по исцарапанному запястью и умолял посмотреть.       Хотя бы в последний раз.              — Я сделаю что угодно, только посмотри на меня.              Устал с безжизненной куклой танцевать, целовать без ответа и на стеклянный взгляд натыкаться. Пусть лучше он снова вырывается и кричит, матерится, пытается ударить и сбежать. Пусть будет просить опомниться и отпустить, повторяя по кругу, что он не Акане.              — Прошу, Сейшу, просто посмотри…              Он устал и готов прямо сейчас то вино принести, со своих губ напоить, целуя в последний раз и навсегда засыпая, напоследок мечтая вернуться в то далекое прошлое, где легкие наполнял сладкий аромат сирени их первого поцелуя. Коко бы разбудил его, сперва целуя солнечные волосы. Сперва признаваясь, что предал то обещание, не смог своих же слов сдержать. Не смог не полюбить его улыбку.              Не смог просто держать в своих руках и путать слова. Снова раздевать начал, отбрасывая на пол мокрое платье и свою рубашку. Без конца извинялся, ведь вновь собирается силой взять, пусть Сейшу и не вырывался больше, лишь веки опустил, а вслед за ними и плечи. С волос до сих пор холодная вода на грудь стекала, ее хотелось губами собрать, сцеловать каждую мокрую дорожку.              Снова на щемящую нежность сорваться хотелось, до слез довести и его, и себя. И ведь в последний раз можно не сдерживаться, верно? Можно взять его руки в свои, переплетая пальцы и уже так их в матрас вжимая. Лишь бы не оттолкнул сейчас. Пусть лучше тяжело дышать будет и широко глаза откроет, в потолок взгляд упирая, вздрагивая от каждого поцелуя, что по груди скользили, чуть кололи обветренными губами, ласкали языком. Надо было сразу так сделать.              Прильнуть к напрягшемся соскам, поочередно целуя и посасывая их. Слегка царапнуть зубами выпирающие ключицы и едва ощутимо шею ласкать, впервые чистую, без единого алого следа, что сошли за все то время, когда Коко просто лежал рядом, вслушиваясь в напряженное дыхание. Сейшу лишь по его уходу засыпал всегда. От этого ожидаемо больно.              Точно как от первого укуса, который так и не получилось сдержать, окрасив молочную кожу наливающимся алым. Снова и снова, и снова. И все сложнее было сдерживать голос, рассматривая призрачных мотыльков на потолке, которых с каждым поцелуем все больше становилось.              Ведь это то, чего Сейшу так долго желал. Только вновь неправильно, без возможности ответно плечи огладить, зарыться носом в выбеленные волосы и ближе притянуть, чтобы губами слиться в наконец-то взаимном поцелуе. И Хаджиме словно в очередной раз мысли читает, тянется к губам, целует непривычно трепетно. На ответ все еще тщетно надеется. Вновь стеклянный взгляд получает, когда Сейшу в собственных мыслях путается.              А Коко улыбается, уже почти привыкнув. Извиняется вновь, поднимая руки к изголовью. Целует, больше не требуя ответа. Ласкает медленно, чтобы дыханию не мешать, чтобы не так остро в груди болело от вновь прорастающей сирени, что травила своей сладостью и горечью на языке отзывалась.              И унять ее получается, лишь снова на грудь спускаясь, оставляя по себе россыпь гематом вокруг едва бьющегося сердца. Отпуская чужие руки, чтобы теперь исхудавшие бедра сжать и наивно надеяться, что Сейшу к его плечам прикоснется. Или даже за волосы схватит, направляя к своему полувставшему члену, чтобы хоть раз ему внимание уделили.              Хаджиме без подсказок его губами обхватывает, впервые пробуя естественную смазку на вкус, давит языком на головку и давится в попытке глубже взять. Бедра сильнее сжимает и упорно пытается сильнее заглотить, хоть наполовину взяв. Из-под полуопущенных век на Сейшу смотрит, как он за подушки хватается, так и не опустив руки, по-прежнему в потолок вглядываясь. Не отводит от него взгляд, даже когда Коко понемногу головой двигать начинает и не сдается, только потому что возбуждение крепче становится, твердеет и увеличивается у него во рту, порой мешая дышать.              И ему хотелось задохнуться. Почувствовать руку Сейшу на своих волосах и как слезы стекают по щекам от давления на заднюю стенку. Или от отведенного взгляда, что никак поймать не удается. Сейшу не смотрит на него даже после того, как Коко его ладонь находит и к своей голове тянет, чтобы хоть какое-то давление получить, понять наконец-то, что его мальчик все это время чувствовал, позволяя делать с собой, что только вздумается.              И что-то приятной дрожью внизу отдается, когда Инупи все же давит. Это больно, хочется сразу отпрянуть, но в последний миг удается остановить себя и послушно вперед податься, первые слезы смаргивая и двигаясь в том медленном ритме, что Сейшу задал, так незаслуженно нежно поглаживая затылок. Совсем скоро дрожать начиная, обрывисто хватая воздух и глаза закрывая, на последнем выдохе произнося имя Коко. Настолько тихо, что могло и показаться, спутав короткое «Хаджи» со скрипом кровати. И в следующие мгновения думать пришлось о растекающейся во рту сперме, собирая пролившиеся на губы капли и сглатывая.              И замирая в непонимании, что дальше делать. Чужая рука по-прежнему в волосах была, не позволяя отстраниться. Лишь вновь шептать оставалось, прильнув щекой к бедру Сейшу, осыпая мелкими поцелуя, пока не пришлось задыхаться от наконец-то опущенного взгляда. Немного мутного после оргазма, все еще отстраненного немного, но впервые за долгое время направленного на Хаджиме.              — Что мне сделать?              Вместо ответа меж пухлых губ проскользил кончик языка, рука вернулась к подушкам, слабо поманив к себе. Так сразу довериться было сложно, но в голове отчетливо звенело, что это последний шанс.              Последний поцелуй, соленый от слез и едва тлеющей надежды. Он медленный, пока Сейшу не решается опрокинуть Коко на спину, подмять под себя и в самые губы зарычать напоминаем, что он никогда не станет просто заменой. Но как доказать, что никогда ею и не был, если прежде ежедневно об этом твердил? Лишь выдохнуть расплывчатое «я знаю» и утонуть в его глазах.              Утонуть в теплых объятиях, обещая больше не уходить, до утра сердцебиение Сейшу слушать и бояться уснуть, чтобы все сном не оказалось.              Чтобы не проснуться утром в пустой кровати, оглядываясь в панике, умирая несколько раз за секунду, пока взгляд не натыкается на обнаженную фигуру у окна. Сейшу сам себя обнимал, туманные очертания города рассматривал и с ноги на ногу переминался, по-прежнему стоя в неудобных туфлях, соединенных короткой цепью.              — Я хочу в парк, — Коко в услышанное едва верит. — Тот старый, что за библиотекой, помнишь же? — и, отвернувшись от окна, смотрит прямо в глаза. — Мы через него домой всегда шли.              И вдребезги разбитые фарфоровые сердца теплятся надеждой возродиться из пыли и грязи, куда их втоптали.