illusorius

Ночь пестрит вовсю,

Футон холодит кожу,

Сямисэн скрипит.

      Ныне вечереет рано. Если в городе и его отголосках — железнодорожных станциях и немногочисленных проезжающих мимо поселения автомобилях — можно найти хоть каплю света, то в деревне ночь выкалывает глаза. Густые кустарники не пропускают ни лучи потухающего солнца, ни частицы грязно-оранжевых ламп из окон низких домов, поэтому идти до своего дома с яркой искрящейся светом станции затруднительно. Шорох листвы со всех сторон будто шепчет о приближающейся беде, приглушенные семейные разговоры, что слышны из домов вокруг, успокоиться тоже не давали — где-то весело проводили время, где-то громко ругались, чуть ли не дрались, где-то мерзко хихикали над каким-то слушком.       Джисон старательно пытается не спотыкаться и не падать. На его спине тяжелый от учебников и тетрадей рюкзак, что почти трещит по швам, в руках по полной авоське с продуктами. Идти ему боязно: на каждый шум невольно оборачивается, сталкиваясь с угольной чернотой, руки почти онемели от тяжелых сумок, поэтому он через каждые три шага перебирает их из руки в другую, желание добраться до родного тонкого футона неумолимо растет. Морщась, он довольно быстро проходит мимо единственного в их деревне дома пожилого самурая, что в эту ночь, видимо, решил устроить званый ужин. Настроение испорчено окончательно, ведь его мать с большей вероятностью сидит не дома со своими детьми, а в этом опороченном доме.       И все же до дома он доходит в скорое время: как только он открывает входную дверь, на него налетают его младшие брат и сестра.       — Джисон-и, Джисон-и, Джисон-и! — пищит Соен, мельтеша перед глазами старшего, когда Сону стоит чуть позади и тянется руками к авоськам, чтобы помочь.       Джисон хмуро окидывает их взглядом и шипит, отталкивая детей:       — Отстаньте от меня, ложитесь спать.       Он ковыляет до маленькой кухни, где уже зажжена керосиновая лампа, и раскладывает продукты, пока Соен возбужденно о чем-то рассказывает, активно прыгая вокруг обеденного стола, а Сону изредка останавливает ее, чтобы она ненароком не упала и не стукнулась обо что-то.       — Мамы нет? — мрачно спрашивает Джисон, прерывая Соен на половине истории, и Сону грустно качает головой, опуская глаза вниз. Улыбка Соен сошла на нет, глаза ее заблестели, когда Джисон снова приказал им идти спать.       Вечер еле-еле ползет, уступая место ночи. Звезд на небе не видно, все закрыто темно-серыми тучами, поэтому и фиолетово-синее, обсидиановое небо скрыто от людских глаз. Прохлада по чуть-чуть пробирается в дом из всех щелей, лампы давно не горят — они режут глаза уставшему Джисону, что почти засыпает за столом. Он смотрит в окно, не зная, что хочет увидеть: может, трезвую мать, спешащую домой к родным, может, отца, которого он никогда не видел, но надеется, что он когда-то объявится и заберет его отсюда, может, он хочет увидеть, как ночь сменится утром, запечатлеть ту грань, черту всеобъемлющей мглы и ало-оранжевого рассвета. Тяжелый вздох рассекает замерший воздух, и уже не слышны гуляния центрального дома, мелодичная музыка опытного музыканта и громкие смешки.       Входная дверь со скрипом открывается, женщина на пороге наклоняется, пальцы прикладывает к порогу, а затем к своим губам, целуя и шепча так тихо молитву, будто только губами произносит ее. Она проходит в дом, разуваясь, сразу же направляется к шкафу, в который кладет хлипкий сямисэн в чехле, и закрывает его как можно тише. Пройдя на кухню, она вздрагивает, завидя маленькую темную фигуру своего сына, чьих глаз невозможно увидеть в разлитом мраке.       — Джисон, — на выдохе произносит она, слегка улыбнувшись. Душа как выжатый лимон, лицо умиротворенное, улыбку можно было бы назвать натянутой, но она таковой не является. — Сынок, напугал ты меня...       — Ты опять ходишь туда? — ни капли нежности в его голосе, только обида звучит громко, бьет по ушам. Мать молчит, поджав губы. — Сколько можно, мам? Ты вообще забыла, что у тебя есть семья? Почему я должен всем по дому заниматься? Я должен что ли воспитывать твоих детей? Я должен покупать еду, убирать и стирать?       — Джисон, — устало зовет его, пытаясь остановить поток обвинений, достучаться до своего сына. Не выходит.       — Нет, мам, давай честно! Ты хоть раз думала о нас? Ладно, даже не обо мне, а о Соен и Сону? Им же по пять лет, как ты можешь оставлять их одних?       — Им по пять, а не по месяцу. Они давно обучены быть дома вдвоем, тем более ухожу я чуть раньше твоего прихода, — она уходит в свою спальню, проверив, чтобы дети крепко спали, и закрывает за собой седзи.       По ее возвращении лампа на столе уже зажжена, освещая смуглое лицо Джисона, что выражает недоумение и злость:       — Они наверняка были голодны...       — Ты их покормил, как пришел? — вопрос заставляет Джисона замолчать, а его губы поджаться, как у матери.       — Сегодня я пришел поздно. Позднее обычного. Ты наверное забыла, что сегодня в университете у меня полный день, после которого мне нужно было зайти за едой на неделю, которая стоит миллионы, — он рявкает на каждом слове, уже ходя от стены к стене, размахивая руками, когда мать медленно садится за стол, положа на него руки. — Я не ел, потому что тех денег, что ты мне дала, не хватило бы на все продукты. Ты забыла, что я тоже живу в этом доме?       — Джисон, у нас еще осталась каша и пара пачек риса, мы бы прожили еще три дня. Поэтому я и дала денег поменьше, не нужно было покупать так мног...       — А мне ты могла сказать об этом? — голос чуть повысился, отчего женщина теперь смотрела ровно ему в глаза, ожидая очередного нападения. — Я ведь... Я ведь мог купить себе рюкзак! Ты знала, что твой старший сын ходит в обносках и ему скоро будет некуда складывать вещи?       — Если бы ты мне сказал, я бы дала тебе деньги на новые вещи. Попробуй только кричать на меня, — она еле сохраняет спокойствие, не огрызается и не орет на сына, лишь констатирует очевидные факты.       — Кричать я не буду, до тебя не докричаться! — он разворачивается к окну, вглядываясь в лесную темень. Напряженные плечи опускаются, ярость уступает место сонливости и усталости.       — Ты злишься на меня из-за работы, что нас кормит...       — Да плевать я хотел на эту работу! Ходишь в этот публичный дом, играешь свою дерьмовую музыку, ешь, как императрица, пьешь, как заядлый алкоголик, а в дом что несешь? Что ты приносишь нам? Пачки горького риса и уксус, чтобы он на вкус был лучше?       — Рот свой закрой!..       — Нет, мамулечка, сегодня я не закроюсь! Нет бы сидеть дома и за детьми присматривать, они ведь скоро забудут, как ты выглядишь!       — Может, ты будешь работать, а? — женщина не выдерживает, охрипшим от остывшего в ночной прохладе саке голосом пытается перекричать сына. — Ты же единственный взрослый мужчина в доме, может, ты и будешь деньги в дом приносить?!       — Мне что, университет бросить, лишь бы твои дети не сдохли от голода?       Боль распространяется не только в груди, но и расползается гибкими стеблями по нежной щеке. Никогда его не били, даже намека не было на физическое насилие. Мать стоит, ошарашенно глядя то на свою раскрасневшуюся ладонь, то на горящую купоросом щеку сына.       — Я-я зарабатываю деньги, чтобы прокормить вас, — дрожащим голосом шепчет она, — не Соен и не Сону, а вас, моих детей. Вы трое — мои дети, мои причины жить.       Она сглатывает вязкий ком в горле, опуская руку вдоль туловища, и шепчет: «Спокойной ночи», — оставляя Джисона на прохладной кухне стоять с навернувшимися слезами, что теперь леденят глазные яблоки.

Лунный свет во тьме

Отражает тень твою.

Сверкай пятками.

      Он смаргивает слезинки, а лицо его искривилось, стараясь унять рвущийся наружу плач. Он переводит взгляд на окно, снова вглядываясь в загадочную темень леса. Что-то тянет его туда. Что-то, похожее на угаснувшую надежду, вымораживающую тоску и обиду, сидящую в животе, что изредка выстреливает фейерверком по органам. Что зовет его туда? Что так манит?       Джисон стирает слезы, деря глаза и кожу вокруг них, и бежит в свою комнату, такую холодную и пустую. Он глушит все позывы горячих слез и удушенных всхлипов на корню, дыша глубоко и часто. Присев перед комодом, согнув дрожащие ноги, подогнув замерзшие пятки, он достает теплую одежду и облачается в нее, не издавая лишних шорохов и звуков. Одевшись, он еще раз всматривается в тихий лес, ничего там не видя, и, кивая самому себе, выходит из дома, направляясь в самую глубь изумрудной хвои.       Аокигахара никак не могла помочь Джисону, но он отчаянно искал ответы на свои вопросы в гуще ровно стоящих сосен и самшитов: спотыкался, казалось, о каждый покрытый мхом извилистый корень, торчащий сквозь слои земли и переплетающийся с сотнями таких же корней, вслушивался в глухую тишь, в которой собственное дыхание громко отзывалось в ушах, шел, наполняя легкие затхлым влажным воздухом. Если утром можно надеяться на освещенную зеленую дорогу, что ведет куда-то, то ночью свет не то чтобы не попадает в лес, а вообще полностью отсутствует. В ночной Аокигахаре нет такого понятия, как свет, солнце или день — здесь всегда царят нагнетающие атмосферу сумерки.

Щелчок уносит

Здравомыслие туда,

Где плывут шелка.

      Пройдя несколько сотен шагов, Джисон останавливается на небольшой, поросшей замшелыми корнями опушке. Именно на нее падает единственный ночной источник света — Луна. Парень удивляется: сколько прошло времени, раз темные облака наконец обнажили небо и дали насладиться крупицами хладного сияния?       — Ч-черт, — шепчет Джисон, однако шепот эхом отлетает от влажных стволов, повышая громкость голоса. Джисон пугается эха, дрожит от пониженной в лесу температуры, рвано выдыхает на окоченевшие пальцы. Он нервно смотрит вниз под ноги и носком ботинка срывает мох с одного из корней. «Буду знать, что отсюда я пришел. Посижу немного и... вернусь. Нужно успокоиться», — думает он, решив, что больше звуков издавать не будет. Страшно.       Забравшись на опушку, он осел на прелый мох, чувствуя, как сразу же намокает ткань брюк, но не обращая на это должного внимания. Находиться под ярким белым светом, когда вокруг непроглядная тьма, очень странно. Глаза сразу же отвыкли от темноты, видя только освещенные места леса, и все, что в тени, разглядеть никак нельзя. Тем более уже невозможно заметить кого-то постороннего, бродящего вокруг тебя. Справа послышался приглушенный треск, и Джисон резко повернул голову в направлении звука — под одиночным лучом луны сверкнула грязно-серая шерсть, медленно двигающаяся к основному свету, к центру опушки. Все тело непроизвольно напряглось и застыло, дыхание сбилось, Джисон боялся сделать лишний вдох. Перед ним оказался волк. Животное умное, но от голода сходящее с ума; животное сильное, крепкими мышцами облепленное; животное, в одиночку не бродящее, а значит...       Слева и спереди показались еще одни волчьи морды, резко в глаза смотрящие и не отводящие взгляда, сзади Джисон тоже чувствовал чужое дыхание. Волков пять, не меньше, если не больше. Как Джисон не слышал их тяжелого дыхания и грузных шагов по коротким веточкам, что устилают лесной покров?       Угрожающее рычание, доносящееся отовсюду, действует на нервы. Парень внутри сжимается весь, жмуря глаза. Пускай он умрет так. Пускай не познает, что означает любовь матери, что значит быть любимым ребенком в семье, что значит иметь любящего отца и быть его гордостью. Пускай все его страдания и многолетняя боль пройдет именно так — в разорванных от волчьих пастей конечностях и испещренном укусами и царапинами туловище. «Не пришлось самому накладывать на себя руки», — усмехается парень. Он открывает глаза, собравшись с силами посмотреть на то, как он умрет, и видит, как один из волков уже прижимается брюхом к сырому мху, подгибая лапы и утробно рыча, собираясь сделать прыжок. Джисон расслабляется, но естественные рефлексы не оставили его: при нападении серо-бурого животного руки сами собой вытягиваются перед собой, стараясь закрыть тело и создать иллюзию безопасности, а глаза крепко зажмуриваются. Он чувствует, как в ту же секунду остальные волки подбегают к нему, норовя тоже ухватить жертву, но боли, что странно, не чувствует. Волки будто пушистые, как облака, подталкивают парня куда-то подальше от опушки, заводя в объятия ночи: и вдруг тело ощущает ничего угрожающего жизни, только морозит из-за промокнувшей одежды — волки катили его по мягким корням, а он легко катился, собирая всю влагу.       Открыв глаза, он ничего не видит, а заново привыкнув к темноте, не видит ничего, кроме леса вокруг. Опушка словно испарилась, как оазис, в округе все также тихо, следов чужих лап не видно и подавно. Он вглядывается в кроны деревьев, замечая нечто инородное, не похожее на ветки или хвою, и ужасается — десятки повешенных трупов висят на соснах, как гирлянды на рождественских елках, а трупный смрад начал отчетливо выделяться на фоне запаха сырости. Джисон прикладывает ладонь ко рту, подавляя рвущиеся наружу рвотные позывы, глаза расширяются до огромных размеров, а сердце, кажется, перестает стучать, когда меж рассматриванием висельников он слышит щелчок позади себя. Он тут же разворачивается, но во тьме ничего не находит, а отвернувшись обратно, не находит и секунду назад висящих тел.       — Прости, — издается из ниоткуда мужской бархатный голос, да так близко, будто Джисону шепчут на ухо, — ты не должен был видеть их.       Парень, как ошпаренный, не глядя бросается наутек, минуя высокие корни и стройные стволы, но от паники оступается и спотыкается об один из корней, падая. Он со страхом в глазах оглядывается вокруг, но ничего примечательного не находит, а боль в лодыжке не дает сосредоточиться на одной точке. Тело неожиданно становится невесомым, начиная парить над землей, из-за чего парень дергается и пугается еще сильнее, а повернув голову вправо периферическим зрением видит лишь чужое широкое плечо, облаченное в белоснежное, словно светящееся в ночи, как лунный свет, хаори, и крепкую жилистую руку, что поднимает его с одной стороны.       Джисон испуганно дрожит в чужих руках и начинает брыкаться, пытаясь уйти от этих прикосновений, и нечто дает ему сделать то, чего он хочет, — парень вырывается из свободной хватки и почти встает на ноги, однако левая нога слабеет из-за ноющей боли, и Джисон вот-вот начинает снова падать, пока его снова не подхватывает нечто или некто и не разворачивает к себе.       Он позволяет себе взглянуть на незнакомца и невольно засматривается на его вид: высокий, широкий в плечах мужчина, одетый в призрачное светящееся кимоно держит Джисоновы плечи в своих больших руках. Его лицо было прекрасно. Джисон не мог оторваться от его бледной кожи, морщинок вокруг прищуренных в веселье глаз, ровного острого носа, плюшевых маленьких губ, что сложились в кроткой усмешке, а его глаза... Его глаза, казалось, отражали всю Джисонину жизнь, от рождения и вплоть до смерти, всю радужку заполонил черный-пречерный зрачок. Иссиня-черные волосы переливались от свечения кимоно. Это не бог... Дьявол. Екай.       — Прости и за волчат, слишком уж далеко от меня ты находился, — хмыкнул мужчина, отпустив Джисона, что опирается теперь только на правую ногу, и спрятав руки за спину, с интересом разглядывая парня.       — К-кто ты? — ошарашенно пялится Джисон, когда внутри все тело трепещет, к чужому телу прильнуть желает.       — Зови меня Минхо, моя любопытная белочка, — ухмыляется существо, а заметив, как парень перед ним легко дрожит то ли от холода, то ли от страха, складывает губы в доброй улыбке: — Не бойся, я не причиню тебе вреда.       — Ты ведь не óни, так?       — Ну какой из меня óни, моя боязливая белочка? — низким голосом смеется он, запрокидывая голову назад и — «слава всем богам», думает Джисон, — возвращает ее обратно. — Я некогда жил такой же жизнью, как и ты, и наживал врагов, и заводил друзей. Приятелей было меньше, чем неприятелей, что и погубило меня. Обречен я скитаться в Аокигахаре, пока не помогу хоть одному из людей избежать смерти... Но вот беда: все, кто приходит сюда, заведомо жаждут смерти, и отговорить их никак не получается. Поэтому ты и увидел ту жалкую картину, всех тех, кто меня не послушал и нашел выход лишь в уходе из мира сего.       Минхо казался Джисону грустным, когда кратко пересказал свою историю:       — Так ты юрэй, — предположил он и получил кроткий кивок.       — А ты человек, — начал он с придыханием, с тоской по жизни в реальном мире, — человек, что волен делать все, что ему заблагорассудится, что свободен от оков всеобъемлющей природы, что парит, как птица в небе, варясь в густом котле бок о бок с другими такими же вольными птицами...       — Не совсем я свободный, — опроверг его слова Джисон надломленным голосом. — Иногда свобода одного человека пресекает простор чужой души, из-за чего и человек чувствует себя не то тигром в железном вольере, не то растоптанным воробушком в стальной клетке.       — Как так, моя грустная белочка? — искренне удивляется Минхо, взяв большими холодными ладонями теплые Джисоновы, отчего человек встрепенулся, взгляд в сторону отвел, но руки крепко сцепил с юрэем. — Обижает тебя кто, козни строит? Я таких много повидал, уберечь смогу...       — Не сможешь, — вздохнул он, оборвав волнения Минхо. — С детства я все делаю для семьи, заменяю мать моим единоутробным брату и сестре. Не могу я их родными считать — отцы у нас разные, а мать — и та из нашей жизни пропадает.       — Не может такого быть, — шепчет юрэй, ближе наклоняясь к прелестному лицу, заглядывая в глаза. — Такой прекрасный юноша тратит свое время на чужих детей и гулящую мать?       — И я об этом же, М-минхо, — вторит ему Джисон, смущаясь их близости, но ничего поделать не может: цепляется за широкие плечи маленькими ладонями, удивленный вздох слетает с приоткрытых малиновых губ, когда юрэй покрепче держит стройное тело и с легкостью отрывает его от земли. Джисон ногами еле-еле чужую талию короткими ножками обхватывает и продолжает тихо: — Я и учусь, и за детьми слежу, а они такие громкие и надоедливые, знаешь... И из магазинов тяжелые сумки таскаю, лишь бы еда дома была, и полы по выходным протираю, и посуду за всеми мою...       — Моя ты сладкая белочка, — Минхо в пухлую щеку парня нежно целует, носом проводит по еле заметной скуле до уголка рта и хладными губами чужих касается. Джисон сразу льнет к нему всем телом, руки вокруг мощной шеи обвивая и ближе к себе притягивая.       — Поч-чему белочка? — шепчет парень между поцелуями, ерзая от возбуждения в чужих руках, волна опьянения уносит его куда-то вдаль, туда, где царит лишь гармония и удовольствие.       — Такой же, — громкий чмок в приоткрытые губы, — миниатюрный, — поцелуй в челюсть, — трусливый, — широкая дорожка слюны, оставленная шершавым языком, — трудолюбивый, — засос на костлявой ключице, — и мягкий, о боги, податливый...       Одной рукой он крепко прижимает к себе тельце Джисона, чье сознание уже почти растворилось в сладком полудреме, а второй взмывает в воздух и звонко щелкает.       Со всех сторон распускаются широкие шелковые ткани, переливающиеся лунным сиянием, укрывают юрэя и маленького человека от всех окружающих невзгод, усыпляя разум и даря свободу страсти и той нежности, что Джисону давно не хватало. В шелковом клубке они целуются то быстро, покусывая губы, то медленно, лениво переплетая языки; то прижимаются, почти слипаясь друг с другом, то отодвигаются, восстанавливая дыхание; в лесу не слышны громкие Джисоновы стоны и тяжелые полувздохи призрака, за пределами их мира — звенящая тишина и шепот ласковых тканей. Когда время замирает, а обоих настигает ослепляющая вспышка, Минхо не спешит избавляться от белоснежного шелка: обволакивает нагое тело уже спящего, увлеченного сном Джисона.

Горят лепестки

Кровавой хиганбаны,

Все догорают...

      Очнулся Джисон лежащим на влажной траве у леса. Взявшись за голову, тихонько привстает на локоть, разворачиваясь лицом к деревне. Ничего не помнит, голова болит, конечности онемевшие от прохлады. Он садится по-турецки, разминая затекшие руки и отогревая ладони, и бросает мимолетный взгляд на свой дом. Мгновенье — и минка вспыхивает как спичка, разгораясь неумолимым пламенем.       Слезы застилают глаза, недоумение переполняет нутро парня, он пытается встать на ноги, но те его не слушают, их словно нет. Он кричит что есть мочи, зовет на помощь, но деревня будто вымерла, никто не сбегается на яркий огонь. Только... Только слышны истошные крики женщины и визгливый плач детей, что заперты в доме.       Джисон не может сидеть сложа руки, он снова пытается встать, но ноги как желе, не держат его, и он сваливается лицом в грязь. Он рычит от досады, от безысходности, цепляется пальцами за землю, будто вгрызаясь ногтями в почву, и подтягивает свое тело — начинает ползти. Ноги сзади волочатся, совсем не улучшая его положение, но он ползет, медленно, но верно, с раздирающим глотку криком. Ногти ломаются, от боли кончики пальцев покалывает, но он обязан спасти семью.       На полпути вопли из дома прекращаются, Джисон неверяще останавливается на секунду и с плачем продолжает ползти, еще быстрее перебирая руками. Плечи болят, предплечья гудят, кисти рук почти синие от потуги. Пока пытается добраться до дома, старается вспомнить, что же могло послужить пожаром в его доме. «Погасил ли я лампу? Погасил ли я чертову керосиновую лампу?!».       Он доползает до дома, когда пламя резко потухает, а у порога расцветает алый цветок — хиганбана. Джисон лежит на мокрой, холодной земле, уткнувшись в нее лбом, и заливается непрекращающимися слезами.       — Нет-нет-нет, — шепчет он, а затем срывается на крик: — Нет! Мама, нет! Соен, Сону! Черт меня побрал! Вы не должны умирать! Помогите, пожалуйста! Помогите...       Его рыдания обрывает щелчок где-то позади.       И вот он сидит на мокром корне дерева, что торчит из-под земли, вокруг все так же тихо, мрачно, в носу сквозит сырой воздух. На нем его же одежда, руки чистые, даже под ногтями грязи нет, ноги чувствуются замечательно, только прохладно немного. Щеку покалывает от недавнего удара, и засохшие слезы неприятно стягивают кожу.       Привыкнув к темноте, он осматривается вокруг и находит кусочек оторванного мха, что он сковырнул, казалось, вечность назад. Джисон встрепенулся и рывком встал с насиженного места, выбегая из леса. Выход нашелся, на удивление, быстро — дом по-прежнему стоит, следов пожара нигде нет, слышна тихая брань из соседней минки.       Он скорее бежит внутрь, не заметив у порога засохший цветок хиганбаны, весь кучерявый, кирпичного цвета, словно потухший. Дверь, как обычно, со скрипом отворяется, и Джисон вваливается в проход, готовясь осмотреть все комнаты, лишь бы все вещи и... все люди были на своих местах, и видит удивленное лицо матери.       — Тебя долго не было... Сынок? — обращается к нему уставшая мать, что стоит посередине коридора и надевает теплую накидку — собралась искать сына, — и только начинает тянуть руки к Джисону, как останавливается и опускает их. Она грустно смотрит на него, будто извиняясь за что-то, еле-еле разлепляет и слепляет глаза, что так и норовят закрыться, чтобы поскорее дать организму отдохнуть после такой затяжной ночи. — Тебе завтра в университет нужно, ложись спать.       У Джисона губы дрожат, и мать печалится еще пуще, когда слышит задушенный всхлип:       — М-мамочка...       Он срывается с места и бежит крепко обнимать маму, шепча извинения и рыдая так сильно, что она поскорее укладывает его на родной футон, ложится рядом на холодный пол, укрываясь накидкой, целует в наморщенный из-за не прекращаемого потока слез лоб. Джисон засыпает в маминых объятиях.       Ночь рассеивается, приглашая ярко-красное горящее солнце. Небо перекрашивается в пастельные оттенки розового и оранжевого, на смену цикадам пришел утренний туман, что убаюкивает всех жучков и букашек. Луна, уже бледно-серая, закатывается за кроны деревьев Аокигахары.       У порога сохнет выжженная хиганбана.

Помог — не помог —

Плевать. Он исцелился.

Жду новой встречи.