философия кинцуги

ничто не разбивается непоправимо, как бы болезненно ни воспринималось это поначалу.

***

с утра в осеннем парке тихо. погода не распологает к каким-либо добровольным прогулкам, небо неприятно давит тучами, моросит дождь, а холодный ветер пробирает до костей, что заставляет укутаться в шарф посильнее, пряча половину лица, и нос в том числе. не смотря на погоду, в парке красиво, а пустота и тишина создают спокойствие и подталкивают к размышлениям. в хорошем расположении духа находиться в таком месте одно удовольствие, и никакая погода этого не испортит. ведь холод ветра никогда не сможет обогнать внутренний холод. вот когда на душе морозно и дождливо, то погода тут совсем не играет роли. шура устало повел взглядом вокруг, пытаясь зацепиться за знакомую фигуру, но её не было нигде. чёртов собачий холод заставлял его сильнее стягивать пальто, чтобы защититься от пронизывающего сквозняка. щиголев не стал бы жаловаться на это, если бы его в этот парк занесло иными обстоятельствами. например, романтическое свидание или просто уютная прогулка с хорошим человеком, в таком случае он бы и не пикнул о том, как сильно замёрз. но это просто моральное страдание, сидеть и ждать ненавистного человека. того, кто буквально уничтожает его жизнь. шура сам его позвал на разговор, время и место тоже сам назначил. поэтому жалобы излишни. пальто и шарф не спасали, а душевный мороз буквально добивал. даже проступающие сквозь тучи лучики солнца не спасали, не грели, не радовали, и в целом не подавали никаких надежд. настроение ему уже никто не поднимет, потому что его любимое солнышко буквально погасло и морально умерло на днях. - долго ждёшь? - как всегда внезапно появляется андрей, а вместе с ним и ощущение угнетения. иногда казалось, что он носит его с собой в карманах и разбрасывается на право и на лево. когда этот человек рядом, становится тошно. - прилично, - бормочет щиголев, набирает в лёгкие воздух и мысленно считает до десяти, чтобы прям с порога не начать ругаться матом или размахивать кулаками. он смотрит на андрея. вполне расслабленного, немного веселого и взвинченного, как обычно. об этом свидетельствует общая потрепанность и помятость, ко всему прочему он тихо притопывал ногой, не зная, куда девать часть энергии. но он не нервничал. абсолютно. - чего хотел? - шатен медленно приземляется рядом на лавочке, почти сразу откидываясь спиной назад. не в его привычках сидеть ровно и скованно. дай волю - он бы распластался на всю лавочку, не оставив и миллиметра места для собеседника. - у меня к тебе тот же вопрос. что ты от него хотел? - шура резко поворачивает голову в сторону князева, нервно сжимая самого себя в своих же руках. ему стало ещё холоднее, когда андрей сел рядом. хотелось от него отодвинуться, отдалиться, просто уйти и не видеть его больше, но шура так не может. андрей же лично ему ничего не сделал. поэтому шура его стерпит на время этого диалога, а если князев его конкретно заебёт, то закончит он эту беседу рукоприкладством. - что хотел, то получил. так что это уже не так важно, - андрей ведёт плечами и пытается спрятать свою мерзкую ухмылку за маской безразличия. но этого у него не выходит, она всё-равно проступает на лице, и у шуры начинают сдавать тормоза. - тебе-то, блять, конечно не важно, - нервозно выдыхает он, сжимая руки возле лица. ему хочется и плакать и убивать. от банальной обиды. из-за князевских хотелок страдают люди, а ему действительно плевать. в это верить не хочется, - ты что-ли не понимаешь, что ты сделал? - понимаю. я всё понимаю. понятно, от чего тебя так колбасит. потому что твоя "любовь" променяла тебя на меня, - андрей пожимает плечами и опускает уголки губ на мгновение, кивая. актёришка. играет сочувствие, - обидно, конечно, но ничего не поделаешь. - ага. и на что я только надеялся? на нормальный диалог с тобой? - шура психует, хотя толком не успел и послушать чужих слов. андрей хорошо знает, как выбить почву из-под ног словами. но это не так страшно. страшно, когда он знает, как это сделать действиями. и щиголеву на руку тот факт, что андрей этого с ним делать не умеет. в его распоряжении только моральное давление. - а чем тебе не нравится диалог? я тебе факты констатирую. что сделать, если сашеньке твоему нравится тебе изменять? - андрей кладёт ладонь на чужое плечо и почти успевает по нему сочувствующе постучать, но шура дёргается в право и моментально сбрасывает её. взгляд у брюнета меняется косвенно, он уже почти остервенело смотрит на князева и скрипит зубами от того, насколько же легко ему удаётся говорить подобные вещи. он бросается ими невпопад и очень сильно радуется, когда отдельные слова метко ударяют по чужим чувствам. - да откуда тебе знать, что ему нравится? вернее о том, что нравилось. нравилось до того, как ты с ним это сделал. а теперь ему уже ничего не нравится. ему жить не нравится из-за твоих выходок, - нервно цедит шура свозь стинутые зубы, и пытается сдержать правую руку, которая так и норовит сжаться в кулак. - поплачет и успокоится, ничего такого я ему не сделал, - андрей закатывает глаза и уводит свой взор куда-то в сторону, но почти сразу оборачивается, когда слышит сильный удар кулаком о деревянную лавку. - ничего такого? изнасилование не считается за "что-то такое"? - шура хмурит брови, что выглядит действительно устрашающе. он готов рвать и метать, у него саднит на сердце от такого хамства. - какое изнасилование? я тебя умоляю, сначала твой саша приползает на коленях и о чём-то слёзно просит, а потом прибегает к тебе и вешает лапшу на уши о каком-то изнасиловании. а ты, дебил, ему веришь, - князев хмыкает и начинает перебирать собственные пальцы, не смотрит на брюнета совсем, ведь так ему гораздо проще играть свою роль. андрей здесь единственный, кто пытается вешать лапшу на уши. но щиголев никогда бы не стал верить человеку, которому в глаза толком не может посмотреть. - ему верю. во всяком случае поболе, чем тебе, - игнорируя личное пространство, щиголев придвигается ближе и с силой тычет указательным пальцем в грудную клетку собеседнику, - потому что тебя вокруг леонтьева крутит постоянно неземной силой, ты от него не отлипаешь. а саша тебя не то что видеть ни разу не хотел, он тебя уже просто боялся. и не зря боялся значит. раз ты решил просто взять то, что понравилось, и сотворить то, что захотелось, - у него в голове почти сразу возникают частички тех воспоминаний, когда он делал всё, чтобы помочь саше отгородиться от андрея. теперь ему казалось, что этого было недостаточно. он упустил что-то, оставил какую-то щель, сквозь которую смогла вновь просочиться нечисть. иначе его называть шура отказывался. потому что единственная мотивация андрея - творить чистое зло, порой даже без выгоды для самого себя, - ублюдок ты, андрей. самый настоящий. шура мог бы ещё долго плеваться ядом в его сторону, но толку от этого не было ровным счётом никакого. он ещё крепче убедился, что всё произошедшее правда. а больше ему ничего и не нужно было, руки стирать о его морду не было смысла. потому что доказать что-либо такому человку буквально невозможно. но и смириться щиголев тоже не мог. - я-то может быть и ублюдок. а ты терпила, шура, ты тряпка. прекрасно знаешь, что леонтьев тебя не любил и никогда не полюбит. а нужен ты ему только в роли пластыря, - андрей приподнимает брови, они почти что складываются домиком, и украдкой ухмыляется, потому что, как ему казалось, смог надавить на больную точку. - и меня это устраивает. я живу ради его счастья. счастья, которое ты без остановки пытаешься сломать. я стерплю всё, что скажет мне сашка, но твоих выходок я терпеть не буду. ещё раз к нему полезешь - с тобой будут разговаривать менты, - шура осыпает собеседника всем, что только крутится на языке, после набирает побольше воздуха в лёгкие, но так и не находит, что добавить, чем закончить. поэтому медленно поднимается с лавочки, посильнее кутается в шарф, и уходит по-английски. он прекрасно понимает, что князев ему ничего не сделает. просто не сможет, нет рычагов давления. но когда он делает больно леонтьеву, он причиняет боль хуже любой другой. шура был бы рад оказаться на месте саши, страдать вместо него, проживать весь этот ужас, только бы саше не приходилось через это проходить. потому что смотреть на эти муки со стороны выше его сил. брюнет не оборачивается ни разу, ему ни капли не интересно наблюдать ухмылку, которой его провожали. теперь у него есть задачи гораздо важнее. дома лежит морально полуубитый сашка, которому нельзя ни в коем случае позволить сделать с собой что-то. а сашка может это сделать очень успешно. шура уже дважды доставал его из кровавой воды за всё то время, что князев их обоих донимал. шура никогда не просил ничего взамен, не просил отплатить за спасение, ему хватало, что леонтьев жив. сашка почему-то каждый раз просил у щиголева прощения, но никогда не извинялся перед собственным исполосованным и изрезанным телом. и шура каждый раз говорил ему, что он его прощает. просто для того, чтобы леонтьев не чувствовал никакой вины. щиголев жил и дышал своим партнёром. ему ничего не было нужно больше, он хотел для него счастья, и был рад помогать в сложной борьбе с самим собой и прошлым. когда саша улыбался, хоть изредка, но искренне, в квартире становилось теплее, и вечный лёд в душе шуры таял. никто больше не был способен поднять температуру в его сердце даже не градус выше. и саша для этого даже ничего не делал такого особенного. он просто продолжал существовать и не давал самому себе сдаться. но, ясное дело, когда кто-то посторонний рушит хрупкую конструкцию со всем своим остервенением, усилий может оказаться недостаточно. и хлипенький мирок саши с каждым разом претерпевал очень сильные удары и трещины, на которые поручик с особой заботой клеил свои пластыри. он был даже рад тому, что имел возможность спасать леонтьева в такие моменты. и ему не нужно было от саши ничего. ни ответной любви, ни верности, ни заботы он от него не требовал. даже если бы саша действительно сбежал от него, поддавшись какому-то неадекватному порыву эмоций, и изменил ему с князевым, шура бы простил его без раздумий. и саша бы в таком случае конечно рассказал ему правду. как бы импульсивно он не поступал порой в силу своих психологических травм, а поручику он никогда не лгал, совесть не давала бы покоя. но когда леонтьев пришёл разбитый в клочья, с пустыми глазами, в половине первого ночи, хотя должен был вернуться в 10; когда щиголев увидел его, прозябшего насквозь, тихо плачущего на полу в коридоре, он сразу понял, что именно случилось. попервой сашка даже не мог отойти, он задыхался и захлёбывался, не мог и двух слов связать, но щиголеву была очевидна причастность андрея. никто другой не приходил в голову. и поручик не ошибся с выводом. сашка рассказал ему правду в тот вечер, в этом он был уверен. хотелось лишь посмотреть в глаза этой сволочи, хотелось увидеть, изменилось ли в них хоть что-то, не возникло ли там сожаления, или же надменность и чистый эгоизм там так и пляшут. и он насмотрелся на эту мерзость сполна, хоть и встретился с глазами андрея от силы секунды на две, этого хватило, чтобы понять очевидное. ему не жаль. он совершенно не сожалеет о содеянном. дорога обратно у щиголева не должна была занять много времени, он специально выбрал место встречи поближе к дому. его не заботило то, что князь мог за ним проследовать. дома он сашку не даст в обиду, больше никогда. он очень решительно был настроен, и чувствовал себя достаточно сильным человеком, чтобы в крайнем случае выпинать князева из подъезда. его так же не заботила и погода, да и в целом весь окружающий мир. порой бывают в жизни такие моменты, в которые просто невозможно мыслить так, как это привычно. в любой другой ситуации он бы обязательно немного улыбнулся, увидев солнце, которое так стремилось отдать ему последние осенние лучи. но сейчас он видел перед глазами только картинку несчастного сашки. хотелось поскорее вернуться домой и очередной раз сесть за починку его внутреннего мира. шура не психолог, но он каждый раз ремонтирует всё, что так зверски рушит андрей. и в этот раз у него тоже всё должно получиться, другого варианта он не желает признавать, и не простит себе никогда, если вдруг что-то склеить у него не получится.

***

квартира встретила его привычной тишиной и отсутствием света в прихожей. да и в добавок ко всему прочему, внутри стоял адский холод, ничем не отличающийся от холода на улице, и это тревожило. он очень боялся, что сашка с собой вновь что-то сделал. ботинки поручик достаточно быстро с себя стянул, а пальто и шарф даже трогать не стал, просто не было времени о них думать. он сразу проверил ванную комнату, и ему несомненно полегчало, когда там никого не оказалось, он бы вряд-ли вынес очередной такой удар. в остальные комнаты мужчина заходил с опаской, боялся наткнуться там на что-то похлеще, хотя его фантазия даже не могла придумать что-то более пугающее, чем то, что он уже пережил. выдохнуть полной грудью и снова вдохнуть он смог себе позволить только тогда, когда нашёл сашку в спальне, на подоконнике. тот открыл окно настежь, и по всей видимости сидел так достаточно долго, ибо холод в комнате стоял просто дичайший. но это было лучше всего того, что могло произойти в осутствии щиголева. - лосёночек. простудишься, - поручик бормочет тихо, чтобы не напугать, и младший к нему не сразу поворачивается, он видимо услышал, как шура зашёл, потому не испугался. щиголев подходит поближе и стягивает с себя пальто, без раздумий укутывая в него леонтьева. его бы укутать в одеяло сейчас, но щиголев ни о чём не думает. ему кажется, что поступить именно так, заворачивая партнёра в своё пальто, он просто обязан. сашка особо не реагирует и не отвечает, он только смотрит в карие глаза напротив, и пытается выдавить из себя какую-то улыбку. он видел, как сильно поручику нравилось, когда он улыбался. он пытался даже в момент абсолютной убитости выдавить из себя что-то, что порадовало бы тёзку. ему казалось, что он должен, раз не может отплатить за всё иным способом, хотя бы заплатить улыбкой. но фальш не дала абсолютно никакого результата. - как ты себя чувствуешь? - вопрос глупый, это и самому шуре было ясно, как день. но другого вопроса он задать просто не мог. ему важно знать о состоянии любимого, ему не плевать, он хочет показать это во всём. - не особо, - сашка отворачивается к окну, вздрогнув от резко пронизывающего сквозняка. инстинктивно он сильнее укутался в чужое пальто, хоть оно особо не спасало, но иллюзия тепла могла бы обмануть мозг, а мозг смог бы обмануть и тело. теплее всего, конечно, в объятиях поручика под одеялом, но этого всего именно сейчас совсем не хотелось. хотелось проморозиться до костей. только физическая боль была способна отвлечь его внимание от того, какой пиздец творился внутри, в глубине души и в голове. - пойдём поедим, м? нужно поесть, ты со вчера голодный, - поручик тянется руками к чужому телу, медленно, будто спрашивает разрешения, и ренегат совсем не противится. не имеет сил даже. он, признаться честно, хотел, чтобы его кто-то коснулся с теплом и заботой, а никто, кроме барабанщика, так прикасаться к нему не умел. леонтьев в чужих руках лишь немного расслабляется, просто позволяет о нём позаботиться, позволяет щиголеву отнести его на кухню и накормить. самостоятельно он бы этого не сделал, не было ни желания, ни сил. всё тело болело, где-то больше, где-то меньше, и даже элементарно передвигаться по квартире было затруднительно. в состоянии отходняка саша окончательно запутался в том, что он чувствовал к самому себе и окружающему миру. раньше он был твердо уверен, что выходом из любой ситуации для него будет самоубийство. но по какой-то причине именно сейчас подобный вариант ему не хотелось рассматривать. то-ли старший на него так повлиял, то-ли жажда жить появилась после такой встряски. сашка и сам не понимал, почему так, но суицид уже не привлекал так сильно, не манил, не гипнотизировал и не успокаивал, как это было раньше. больше не представлялось возможным умереть с чистой совестью и не доставлять больше проблем. поручик доходчиво объяснил сашке, как ценна его жизнь. но даже если убиться леонтьев не мог, то морально умирать он себе позволил. если раньше были какие-то простые вещи, от которых в глазах возникали искры, то сейчас даже лежать в постели казалось страданием. он не хотел существовать после того, что было сделано андреем. сколько бы князев не делал ему пакостей, а такое было впервые за всё время. такой боли и такого унижения ренегат ещё не чувствовал. он даже не думал, что подобное может с ним случиться, он до конца не верил в это. а поручик поверил сразу. казалось, что только старший в полной мере понимал, с кем именно они имеют дело. он знал и чувствовал весь "потенциал" князева. он понимал, что однажды весь этот потенциал будет реализован. и не ошибся. только вот понимания было мало, он не смог предпринять нужных мер, чтобы защитить, укрыть, спрятать, сберечь и не дать саше подвергнуться этому ужасу. но уже после всего совершённого, самый верный вариант, как бы шура мог поступить, это не дать младшему утонуть в существенного размера пропасти, сделать всё, чтобы он мог жить дальше. заявление на князева шура не написал только по просьбам любимого. саша настолько сильно боялся, как ментов, так и самого князева, что первое, о чём он попросил дрожащим голосом той самой злополучной ночью, так это о том, чтобы никто ничего не узнал. и шура скрепя сердце согласился никому и ничего не говорить. он понимал, что идти в полицию действительно бесполезно в некоторых случаях, что блюстители закона очень херово относятся к подобным проблемам, так что порой, чтобы добиться результатов, нужно придать ситуацию такой огласке, чтобы чуть ли не вся страна узнала о том, как над леонтьевым надругались. а этого ему совершенно не нужно было. он даже не видел в подобной затее рационального зерна, ибо легче ему при таком исходе уж точно не станет, он только карьеру музыканта загубит. хотя заниматься музыкой и дальше в одном коллективе с андреем стало буквально невозможным, поэтому сашка рассчитывал бросать это гиблое дело. андрей медленно пытался убивать в нём всё живое за эти несколько лет, сначала в роли его партнёра, а после в роли бывшего. он не давал ни минуты покоя, и нигде ренегат не мог от него укрыться и спастись, кроме как в объятиях барабанщика. никому больше не было дела до его проблем. и он понимал, в принципе, всю остальную группу, они ничего не делали только чтоб не стало хуже. саша не злился на них, он старался справляться самостоятельно по началу, а уже после позволил щиголеву помочь. старший спасал, и не требовал ничего взамен. потому что очень сильно влюбился. влюбился настолько чисто и искренне, что находил успокоение и счастье просто в том факте, что мог помочь. а вот любил ли его леонтьев по-настоящему, он даже не задумывался. ему было достаточно того, что саша подпускал его к себе, оставался рядом с ним, что саша дозволил о себе позаботиться. и даже если андрей и был прав, когда назвал щиголева терпилой, то это его не оскорбляло, он совершенно иначе воспринимал свою роль, и считал её почетной ролью спасителя. его устраивал такой расклад. и если андрей пытался таким образом поддеть его самолюбие, тем самым отпугнув от сашки, то ничего у него не вышло. тысячи подобных слов не способны даже на санитметр отдалить его от тёзки. - чего бы тебе хотелось? - поручик плавно заносит партнёра на кухню и сажает на стул около стены. утро раннее, небо хмурое, от того на кухне немного темно, но свет включать не хочется, без него спокойнее. леонтьев в свой серой пижаме и в чужом пальто выглядит до того несчастным сиротинушкой, что хочется плакать. но шура никогда не показывал своей жалости к нему, он всегда знал, что она причиняет тёзке невероятную боль. шура выражает только искреннюю заботу, но никогда не даёт саше повода задумываться о собственной слабости. - чаю... - саша поднимает ноги с пола и прижимает коленки к собственной груди, после чего обнимает их и ставит на них подбородок. взглядом он пытается за что-то зацепиться, во что-то упереться, чтобы не поплыть в своих раздумьях, но на кухне нет ничего, на что хотелось бы смотреть. поэтому ренегат закрывает глаза и тихо шипит от едва ощутимой боли по всему телу. она не собиралась его покидать, болеть меньше не стало с того самого вечера, и даже мелкие ссадины не затягивались. хотя, несомненно, он получил гораздо меньше физических травм, чем душевных. поэтому истинно ныло только сердце, и это было просто невыносимо. - давай хотя бы бутербродов..? - щиголев открывает холодильник, и убеждается в том, что саша не завтракал в его отсутствии. но заставлять есть и впихивать пищу насильно не его метод, поэтому он предлагает что-то маленькое, невзрачное, не такое тошнотворное, как, к примеру, тарелка макарон с котлетой. щиголев ждёт ответа, смотря в серые глаза, и, когда получает хоть и неуверенный, но утвердительний кивок, начинает выгружать на стол продукты. самому ужасно хотелось есть, но в солидарность с сашей, он и себе сделает бутерброд. ему хотелось съесть столько же, сколько и саша, чтобы просто понимать, хватает ли его организму для поддержания нормального функционирования. чайник на плите тихо шумит, чем нарушает гробовую тишину и немного заполняет пустоту комнаты. поручик ставит на стол две кружки, и достаёт из коробки пакетик зелёного чая с мятой. это именно то, что нужно сейчас, причём обоим. - ты ходил к андрею, да? - леонтьев чешет кончик носа пальцем, с любопытством уставившись на лицо шуры. старший даже не удивлён этой проницательности, по нему видно, с кем именно он виделся, оно словно на лбу написано. - да, но ничего не добился, - щиголеву хотелось создать иллюзию, словно эта встреча и вовсе ничего не значила, и это, от части, не было ложью. для андрея так точно, не разговор, а так, остàточное развлечение после всех глумлений, - не волнуйся. я тебя больше в обиду не дам, - чуть уверенней и чётче, но при этом гораздо мягче произносит барабанщик. саша только слабо кивает. он верит. ему очень хочется в это верить. на улицу он не выйдет ещё очень долго, и в группу ни ногой, а дома он в безопасности. поэтому и верит. а что дальше будет... об этом думать не очень хочется. поэтому он всё спихивает на "как-нибудь разберёмся". щиголев уж точно не оставит это просто так. когда дело касается его прекрасной любви, он готов сносить ебальники с ноги. и если бы сашка только разрешил ему, шура бы прикончил князева ещё очень-очень давно, не дожидаясь таких вот подлостей с его стороны. но сашка каждый раз хочет сохранить призрачное спокойствие, остаток его, в своей жизни. не хочет рисковать, просто на просто боится, что андрей сделает ещё хуже. ведь всё это он делает от скуки, ради веселья своего собственного, и совсем немного во имя мести, просто за то, что ренегат с ним тогда порвал. а что будет, если андреем станет руководить озлобленность и гнев... этого даже представлять не хочется. он способен убить без толики жалости, ему терять нечего. и сашке тогда никто не поможет, его никто не спасёт. - шура... - на выдохе бормочет леонтьев и закусывет губу, - я уйду из группы. ну, тоесть... совсем уйду, - леонтьеву самому больно ужасно от этих слов. он долго над ними раздумывал. он считал музыку и работу в коллективе смыслом всей своей жизни, но сейчас потери существенно перевешивали все мелкие радости, какие он только мог получать на работе, в присутствии князя. - я... я понимаю, - поручику так же больно думать о том, что группа останется без прекрасной харизмы и золотых рук гитариста. но гораздо больнее было бы смотреть, как ренегат мучится и томится, страдает, выжимает из себя что-то. гораздо больнее было бы вновь пытаться встать между ним и князем, пытаться стать для младшего щитом. это тяжело, и не всегда выходило хорошо это делать. поэтому щиголев не возражает, понимает, что так будет гораздо лучше, гораздо легче и проще. сашка ещё больше поник, он надеялся, что шура его переубедит, вселит в него надежды, схватит ментально за ворот и удержит на месте, не даст уйти из группы, не даст всему труду пропасть бесследно. но они оба понимают, что это бессмысленно. это осознание режет глаза и заставляет вновь пускать солёные слёзы. саша совсем не хотел плакать, но без слёз он не мог смириться с потерей своей работы, которая стала смыслом существования на бòльшую часть его жизни, даже гораздо раньше, чем он встретил проклятого князя. - саш, если ты уходишь, я тоже уйду. ты для меня важнее, чем место за барабанной установкой, - щиголев оказывается очень близко, и саша даже не видит его лица из-за пелены слёз. стало ещё больнее от слов старшего, от того солёные капли побежали по щекам. щиголев осторожно обнимает за плечи, пытается вселить немного уверенности в том, что так будет действительно лучше, и позже станет легче, - я буду с тобой до конца, клянусь. - но ты не должен... останься с ними. ты не должен потерять всё из-за меня, шурочка, - леонтьев пытается крепко вцепиться руками в чужую одежду на уровне поясницы, жмурится и утыкается носом в свитер, который успешно впитывает в себя солёные капли. саша знает, как на самом деле важна группа для барабанщика. по крайней мере то, чем она была до прихода в неё андрея. щиголев был одним из трёх основателей "конторы" и наверняка ему очень больно отказываться от всех своих юношеских амбиций, которые он не в силах больше реализовывать бок о бок со своими единомышленниками только из-за выходок андрея. - послушай, я ничего не теряю. руки, ноги и голова у меня на месте, ещё приткнусь где-то. после того, что андрей сотворил, я не стану с ним больше работать. даже под дулом пистолета. и если это значит бросить всё и начинать с начала - я бросаю всё и начинаю с начала, вместе с тобой, - поручик садится на корточки рядом с любимым, хватает его большие ладони в свои и смотрит в глаза, не отрывая взгляд, пытается понять по ним, как саша воспринял его слова. - но если я не смогу снова играть и работать? - леонтьев понимает, что такого легендарного барабанщика, как щиголев, везде возьмут. но он не уверен, что сам нужен будет где-либо ещё. вряд-ли его примут обратно в кукрыниксы. он немного сводит брови, до того несчастно и кротко выглядывая из-за собственных растрёпанных волос, что шура не может удержаться и тянется руками к его лицу, стирая солёные дорожки со щёк. - сможешь. ты всё сможешь. мастерство из твоих рук никто не способен украсть. и даже если так случится, я сделаю всё, чтобы тебя обеспечить, чтобы ты не ел снова макароны с чесноком. один ты не останешься, я обещаю, - мужчина ведёт ладонями по грубой щетине и немного кивает, чтобы заверить и убедить в правдивости своих слов. он постарается ради него, он пожертвует всем без сожалений, к этому взывала совесть, и иначе поступить он просто не мог. ведь если чувствуешь в себе силу на какой-либо поступок, значит ты должен его совершить. чайник на плите очень громко свистит, и щиголев подрывается выключать газ, а после ряда заурядных действий буквально вкладывает в чужие руки кружку с ароматным чаем и, убедившись, что леонтьев её крепко держит, отпускает и принимается нарезать бутерброды с колбасой и свежим огурцом. сашка глубоко задумался над чужими словами. ему совем не хотелось быть бесполезным балластом на чужой шее, но если он действительно не сможет найти в себе внутренних сил и какого-либо стремления к музыке, ему придётся довериться и принять помощь, в этот раз уже не только психологическую, но и материальную. не хотелось, конечно, обеспечиваться за чужой счёт, только вот нужно как-то продолжать жить, или хотя бы существовать. позже он обязательно соберётся, сожмёт кулаки, и начнёт усердно ебошить, но именно сейчас он чувствовал себя таким растоптанным, что, казалось, вся жизнь уйдёт на восполнение сил. от осознания собственной слабости, конкретно в этом периоде жизни, из глаз опять брызнули слёзы и пара капель точно попали в горячий чай. руки задрожали, но он всё-равно старался крепко их сжать, чтобы не выпустить кружку и не разбить. он сделал один большой глоток, и ему даже показалось, что напиток помог успокиться. саша шумно втянул воздух носом, и точно так же шумно выдохнул. щиголев сидел совсем рядом, тоже пил чай, и внимательно за ним следил, очень заботливо и трепетно, как особо чувственные мамы следят за детьми. поручик иногда искренне задумывался, не родительской ли любовью руководим его мозг. но всегда находились причины думать, что всё нормально, и трепетное отношение к саше лишь из-за того, что щиголева именно так и учили любить, всю жизнь. он много уроков вынес из детства, но самыми яркими стали уроки о безкорыстной щедрости на добрые поступки, особенно к людям, которые очень дороги. родители очень хотели, чтобы их сын таким образом покорил однажды сердце какой-нибудь юной девушки. ведь в нынешнее время, среди всей этой корысти, пошлости и ненависти, девушкам действительно ничего больше и не нужно, кроме хорошего и доброго к ним отношения с нотками адекватной опеки и готовности на любые жертвы. вот только шура так и не подарил ни одной женщине даже грамма своей любви и заботы. всё это он до определённого момента копил в себе и искал подходящую, нужную, дорогую и незаменимую. а нашёл он леонтьева. и так было даже лучше, в какой-то степени, он влюбился в подходящего, правильного человека, который целиком и полностью нуждался именно в этих светлых чувствах, заботе, защите и опеке. он нуждался в том, чтобы в его жизни появился именно поручик и никто другой. ни одна девушка так не нуждалась никогда в таком мужчине. поэтому всё было гаромнично, правильно, они оба были на своих местах, именно там, где должны быть. - я тебя люблю, - бормочет сашка очень смазанно, за кружкой чая этих слов почти не слышно, но шура сразу давится кипятком от неожиданности и начинает кашлять, чем, несомненно, очень сильно пугает леонтьева, и тот начинает осторожно постукивать старшего по спине, чтоб кашель скорее прошёл. - ч-чего? - еле как выдавливает он из себя одно единственное слово, ибо ушам своим не верит. он никогда этого не слышал. он даже не думал, что сашка с ним из взаимности чувств, а не просто разрешил, дозволил быть с ним. конечно, были мысли, что какие-то положительные чувства у сашки к нему есть, но любовь - это слишком громкое слово. - люблю тебя, - попугаем повторяет леонтьев и поднимает одну бровь в недоумении, ведь такая реакция кажется странной, он думал, что это очевидно. - скажи ещё раз! - щиголев улыбается, как болван, такие слова очень ласкают слух, и действительно поднимают настроение. губы сами по себе расплываются, норовят натянутся ещё шире, где-то в груди вдруг что-то не просто растаяло, а закипело. он смотрит на сашу умоляюще, будто это последний раз, когда он имеет возможность подобное услышать. - лю-блю те-бя, - по слогам повторяет сашка и тоже немного устало улыбается. хоть и не было сил на радости, но эмоции щиголева невозможно было воспринимать с серьёзным лицом. - и я тебя люблю, очень сильно, - щиголев отставляет в сторону кружку и тянется обеими руками к свободной руке ренегата. она большая, тяжеловатая и всегда кажется очень массивной. хоть сейчас леонтьев и был достаточно вымученным, бледным, хоть кожа и стала полупрозрачной и тонкой, но руки оставались именно такими, какими были всегда, и шура радовался тому факту, что некоторые вещи в любимом не меняются. - спасибо тебе, шура. за всё, - саша тянет губы в лёгкой улыбке, отпивает ещё чаю и его взгляд падает на тарелку бутербродов. есть не хотелось совсем, но он понимал, как щиголеву за него страшно. не смотря на отсутствие голода, он, борясь с силой отвращения, потянулся к тарелке. именно этим он хотел заплатить за всё хорошее, что принёс старший в его жизнь. саше казалось, что он больше не имел никакого права калечить своё тело или отказываться от еды, ведь так он лишь причинял боль щиголеву. шура ещё более радостно улыбнулся, когда саша начал медленно есть. от этого ему становилось спокойнее где-то там, в глубине души, и ещё теплее, хотя казалось, что теплей уже некуда. хотелось бесконечно долго сжимать его ладонь в своих ладонях, обвести на ней каждую венку, поднять край рукава и провести осторожно кончиками пальцев по старым белым шрамам. леонтьев не всегда разрешал их трогать, и чаще всего носил одежду с длинными рукавами, чтобы щиголев лишний раз их не видел. но именно сейчас такие действия казались правильными, даже нужными. поэтому шура поддался своим хотениям, забираясь кончиками пальцев под ткань пижамной кофты. шрамы оставались на своём месте, их было бесконечное множество, на обеих руках почти одинаково. они были где-то ровными, где-то косыми, где-то едва заметные, где-то глубокие и толстые, некоторые накладывались друг на друга, но все они были особенными. щиголев знал вес каждого шрама. и ему очень хотелось бы устранить все причины, какие могли бы повлиять на появление новых. поручик готов душу продать, чтобы на этих измученных запястьях не появилось больше ни одной полоски. - извини меня, - тихо бормочет леонтьев, дожевав, ведь чувство вины за всё содеянное снова накрывает, как только он замечает внимание к последствиям его импульсивных действий. он очередной раз, наверное сотый или тысячный, шепчет извинения, и щиголев никогда не оставляет их без ответа. - я тебя прощаю, - со всей серьёзностью шура словно бы отпускает ему все грехи. саше легче всего знать, что он прощён, это дарит ему спокойствие на некоторое время. так ему гораздо лучше, чем если бы старший говорил нечто в духе: "ты не должен извиняться! это не твоя вина! всё хорошо!" но кроме шрамов на руках есть и свежие синяки. они почти незаметны, андрей не бил с целью нанести увечья. скорее пытался усмирить и удержать. но болели они от этого не меньше. было унизительно носить на себе подобные травмы. они словно говорили, напоминали о том, как леонтьев не смог отбиться, не смог сбежать, не смог дать отпор. но щиголев всё-равно не смотрел на него с жалостью. напротив. он смотрел с теплом и гордостью. его глаза говорили только о том, какой леонтьев сильный, раз всё это вынес, раз всё-ещё дышит, и пока его сердце бьётся, шура будет его любить и удерживать на плаву, он будет за него хвататься до последнего. и от этого легче, пусть и не существенно. - знаешь, саша, - твёрдо и уверенно начинает щиголев, сжимая крепко чужое запястье почти что до боли, - пусть они не будут для тебя клеймом. каждый шрам - это символ твоей борьбы. они тебя украшают. знаешь, это как у японцев, есть у них такая философия... как-же она называлась... что-то про прекрасное в ущербном. - кинцукурой, - сашка улыбается и делает ещё один глоток чая, теперь стало даже интересно послушать о понимании прекрасного в ущербном с точки зрения щиголева. - да! именно. так что, ты должен ценить в себе даже это, ты весь целиком очень важен, ты весь целиком прекрасен. каждый твой изъян говорит о том, через что ты прошёл, - поручик снова проводит по линиям, но не вдоль них, а поперёк, от запястья почти до самого сгиба локтя. под пальцем рувствуются рубчатости, белые шрамы немного выступают над поверхностью кожи, но от того кожу не менее приятно трогать. от таких слов что-то в груди у сашки склеивается, и его сознание уже немножко меньше тяготит вина. щиголеву он верит. тот очень монотонно и всегда ненавязчиво говорит подобные вещи, по крайней мере леонтьеву так кажется. он всегда слушает подобные изречения и ему они не надоедают, даже когда тёзка затирает что-то очевидное и понятное. сашке это даже нравится. сам он немногословен, и ему несомненно приятно, когда старший много говорит и не заставляет его говорить вместе с ним, нравится, когда можно просто слушать и думать. шура не всегда мог найти свободные уши в группе, он считался из всех самым тихим, но с появлением в ней ещё более тихого сашки всё встало на свои места. а мысли ведь у него были действительно интересные. иногда он говорил то, о чём сашка даже не задумывался, а иногда ему казалось, что старший залез к нему в голову, достал оттуда его мысли, которые он сам не мог выразить словесно, и придал им красивую форму в умных изречениях. а иногда с ним было просто весело. он мог сказать какую-то элементарную глупость, но она становилась смешной только из-за его манеры речи, которую щиголев тонко настраивал для разных ситуаций. с ним можно было и долго-долго думать, и точно так же долго-долго смеяться. сашка чувствует себя наконец немного комфортнее, ему уже не так холодно и не так тошно, и всё благодаря одному только человеку. он никогда не думал, что найдётся кто-то способный подлатать его сердце и кое-как склеить то, что казалось разрушенным в щепки. даже такие разрушения, из-за которых он множество раз пытался отобрать у самого себя право на жизнь, оказались не существенными. и кто знает, может быть даже князевская выходка со временем покажется не такой уж и большой раной? у щиголева есть все шансы залечить даже это. понадобится время, усердие и очень много мятного чая. но может быть ему удастся сделать лучше. в идеальное состояние сашку уже никто не приведёт. но это не значит, что пытаться бесполезно. леонтьев ставит кружку на стол и медленно встаёт, и это действие отдаётся колючей болью в ногах и рёбрах. ему трудно стоять, и уж тем более трудно ходить, но далеко он не собирался. всего один шаг и он обнимает щиголева за шею, ноги немного подкашиваются и дрожат, но это не мешает ему со всей силы обнимать партнёра. тот только шипит немного и бурчит на сашку, чтоб он сел обратно, но леонтьев его ворчание игнорирует. в такой момент эти объятия казались важнее и выше всякой физической боли. и, так как убедить ренегата не получилось, шура со вздохом ответно его обнимает и пытается удержать, чтоб тот точно не упал. объятия тёплые, нежные, они кажутся особенными и очень успокаивают. поручик тычется лбом в грудную клетку сашки, вдыхает его запах, такой приятный и любимый. с тех пор, как ренегат переехал к нему жить, этим запахом заполнилась вся квартира. а раньше приходилось довольствоваться нотками его природного аромата в коллективном амбре, в гримёрке или в автобусе. но даже тогда этот запах казался самым родным и самым близким. щиголев не верил в существование родственных душ, это казалось бредом, но когда он смотрел в серые глаза, ему казалось, что видит он в них свой собственный внутренний мир. их волновали одни и те же вещи, они мыслили и рассуждали одинаковыми способами об одном и том же. поэтому щиголеву очень хотелось думать, что он нашёл часть себя в толпе всех музыкантов с какими ему только доводилось работать. он крайне нужен саше, и саша ему необходим. может быть всякая трудность, возникающая на их общем пути, это только часть чего-то целого, может быть без этого они бы меньше друг друга ценили. может быть им очень нужно пережить нечто подобное, чтобы они стали роднее. ведь если так подумать, сашка только сейчас вдруг захотел жить. ему захотелось прожить ещё множество лет вместе с тёзкой, ему хотелось разделить с ним всё, что только можно было. он только после этого плевка от князева осознал, как много для него значит щиголев. пусть это и было болезненно, пусть ему ещё много времени понадобиться на восстановление, но с этим можно справиться, если только очень сильно постараться. зато теперь он знает, в чьих объятиях ему теплее всего.