my calm love

Быть принцем — не значит носить корону и пользоваться всеми своими правами; быть принцем — бояться своей короны и быть обременённым своими привилегиями. Ты в золотой клетке. Красиво? Бесспорно. Свободно? Такого слова как будто не существовало. Тебя никто не трогает? Не имеет права, ты ограждён. Защищает ли это тебя от внешнего мира? Кто знает, что может сделать человек, который вдруг решит клетку с содержимым забрать себе… Беззащитный питомец судьбы и традиций. Почти беспомощный. Испуганный. Напуганный. Прячущийся. Вильгельм никогда раньше не чувствовал ничего, кроме вечной тревоги: за себя, за своё поведение, за свои слова, поступки, одежду, здоровье, вид, взгляд, жизнь. Даже в самые спокойные времена суета навязчиво жужжала прямо у уха, напоминая о бесконечном списке пунктов, по которым Вильгельм должен был соответствовать идеалу. Всегда. Он принц. Соответствовать — это его жизнь. А потом кто-то взял и сделал новый ключ — и протянул прямо в руки, чтобы Вильгельм мог выйти — и сбежать вместе с ним. Кто-то взял и показал другую жизнь. Кто-то взял и показал, что жизнь стоит того, чтобы её проживать. Что существует покой. Существует спокойствие. Единение. Что любовь может быть такой, какой её готова принять твоя душа. И тебе хорошо. Рядом с ним. Просто хорошо. И тихо. По-настоящему. Это настоящее. Просыпаться стало не так страшно. Теперь каждый раз, выключая будильник, даже своим непроснувшимся сознанием Вильгельм задумывается хотя бы на секунду: каким Симон будет сегодня? Встретит ли он его у столовой или в классе перед первым занятием? Улыбнётся ли первым? Будто бы ничто другое не имело значение. И этого было достаточно, чтобы продолжать жить. Больше ничего и не имело значения, если честно. Только один человек. Во всём мире. Только его взгляд, его смех и его голос. Только он. И Вилле знал, что когда он заставлял своё тело подняться с кровати, он шёл к определённой цели — сделать себя капельку счастливее, чем вчера, и снова ощутить себя простым влюблённым человеком. — Хватит на меня таращиться. Это был обычный вторник. Кажется, они знали друг друга наизусть, но будни никогда не были замкнутой петлёй; скорее это было элегантное, лёгкое кружево. Оба никогда в жизни не чувствовали себя настолько безмятежно счастливыми. Не было желания искать подвоха. Были улыбки. Они ещё так молоды... — Я не таращусь, я любуюсь, — исправил Вилле, немного прищурив глаза. Губы расплылись ещё сильнее. Симон милый, когда старается делать вид, что не смущается. Дразнить Симона — одно из самых любимых занятий Вильгельма. — На нас уже странно косятся, перестань. Иначе все будут думать, что ты совсем себя потерял… Последовал совсем тихий ответ на ухо, от которого по коже пробежались мурашки: — И будут абсолютно правы. Заставлять Симона врасплох было чистым наслаждением, но Вилле старался делать это с присущей ему заботой: чтобы Симон не чувствовал себя действительно некомфортно. Было очевидно, что все возмущения — это формальность. Симон сам еле сдерживал улыбку, изо всех сил стараясь быть серьёзным и невозмутимым. Ответственный ученик. Очаровательный, — подумал Вилле. — Все и так знают, — снова напомнил он, снова наклоняясь ближе к лицу Симона, от чего дыхание учащалось, — нам не о чем волноваться. Я могу поцеловать тебя на глазах у всех и никто даже не моргнёт. Никто не удивится. Симон не знал, тонул ли в этих карих глазах, но что-то в них точно останавливало весь его мир и заставляло замереть время. Момент, когда не было никаких мыслей, полная тишина сознания — хорошо. Спокойно. И никаких волнений — только на этот миг. — Вообще-то процесс моргания бессознательный и в любом случае… — пытался придраться он, но был прерван самым приятным из всех возможных способов. На поцелуй он ответил моментально: была у него зависимость именно от этих губ. В самом деле никто не обратил внимания. Возможно, кто-то и обернулся, но это было забыто в ту же секунду. Сейчас таким не впечатлишь. — Видишь? Все знают. Просто не спрашивают прямо, предпочитают шептаться за спиной. Не могу винить их, если честно, у меня самый лучший парень на свете, пусть завидуют, — мягко сказал он, довольно наблюдая за тем, как Симон рассыпался перед ним в самой прекрасной манере. — Пойдём займём места, надо идти в класс. Симон всё чаще удивлялся тому, насколько был спокоен застенчивый, неуверенный Вилле, когда дело касалось... его. Да, может, волнение и было раньше, когда ни Симон, ни Вильгельм не знали, что они творили и чувствовали, но это всё исчезло, как только они установили такую простую, но нужную истину: они нужны друг другу. Это не была наглая самоуверенность, которая не давала место тревожности — это было мягкое и тёплое чувство умиротворения в груди, которому хотелось доверять. И они доверились, ни разу не пожалев. Сам же Вилле не видел в этом ничего странного: он, стоящий рядом с Симоном — это самое правильное, что когда-либо случалось с ним в жизни. И дело было даже не в том, что за его не такую уж и долгую жизнь у него было мало отношений или решений, просто то, что он чувствовал к Симону — что-то поистине особенное, в чём он был уверен, во что верил всем своим сердцем и всей душой. Вильгельм чувствовал себя на своём месте — безопасно. Рядом. С ним. С Симоном. Только с ним. Оно чувствуется правильно, понимаете? А как может чьё-либо мнение значить хоть что-то, когда ты понимаешь, что в любой вселенной твоя судьба связана именно с этим человеком? Что именно с ним ты узнал, каково это — любить? Заботиться? Наслаждаться жизнью, где есть свет одного-единственного человека, который значит для тебя больше, чем весь мир вместе взятый? Когда ты узнал, что свет есть и в тебе? После стольких мучений, после невыносимой тяжести оков обязательств и осуждений, они научились не ломать правила, не революционно создавать новые, а находить свободу в полном осознании своих ограничений. Знать правила в совершенстве, чтобы находить новые возможности, которые не будут сулить проблемами вселенского масштаба. А в то время все трудности казались вселенскими. От этого и избавление от таковых чувствовалось ещё слаще. Какое это было по счёту свидание? Честно говоря, ни Вилле, ни Симон так и не поняли, что конкретно считалось свиданием, так как вместе они проводили очень много времени — с поводом и без. Договорились они сразу только об одном: всё, что касается учёбы, свиданием называться не могло. Сидеть вместе до ночи над докладом — это работа двух одноклассников, а не людей, которые встречаются. Тем более что Вильгельм чаще всего садился за учёбу в компании Фелис; Симон предпочитал же делать все свои задания в одиночку дома, когда его никто не трогал и не раздражал. А если Симон что-то не понимал в задании, то раздражало его всё. Они бы могли устраивать книжные свидания, если бы Вилле чуть больше любил читать. По крайней мере наблюдать за Симоном ему нравилось гораздо больше, что, к слову, не давало второму сконцентрироваться на самом чтении. Учёба в Хиллерска не давала широкий простор для воображения, но даже в таких условиях Симон с Вильгельмом нашли своё уединение: это были встречи у Симона дома, на футбольной площадке, в общей комнате ночью, прогулки в лесу у озера и пикники в выходные на поляне у школы. Что-то спокойное, что-то умиротворённое и... личное. Любая деятельность вместе, будь то активная игра или обычные шахматы, в которых Вильгельм становился всё лучше и лучше. Чаще всего это были разоворы. Долгие диалоги или монологи; оказалось, оба любили и слушать, и бесконечно болтать, когда это касалось только их двоих. Было нестрашно быть непонятым или неуслышанным. Они были своего рода терапией друг для друга. Шаром, где не было суеты внешнего мира, где опускались все страхи и волнения. А волнений было много, много страхов, безмерное количество тревоги — но только не друг с другом. Они нашли своё спокойствие. — Откуда ты взял пиццу? Симон правда не заметил, как картонная коробка оказалась на гамаке с их вещами. Они с Вилле только вышли из воды, развеселённые и уставшие. Симон осознал: ещё и голодные. — Малин принесла. Я заранее попросил её заказать нам еды, — ответил Вилле, взяв в руки мазровое полотенце. — Ты давно в последний раз ел? Пообедать он так и не успел, были только перекусы между занятиями и хором — Вильгельм об этом догадывался, поэтому не мог его оставить вечером без еды, даже если свидание было в таком отдалённом от цивилизации месте как противоположный от Хиллерска берег озера. Разумеется, можно было бы изменить саму локацию свидания, но Симон не любил, когда что-то шло не по плану. А Вильгельм был чуток по отношению к Симону. В общем, у них это было взаимно. — Нам надо питаться чем-то более полезным... — задумчиво проговорил Симон после очередного куска пеперони. Наверное, всю жизнь во дворце все следят за своим питанием, и это, должно быть, правильно... Симон не знал, волновало ли это его на самом деле, и всё же нахмурился. — Зачем? Главное — вкусно. А Вильгельма такие мелочи точно не беспокили. Может, не мелочи, и может, когда-нибудь в будущем он и будет об этом думать, но не сейчас. Когда-нибудь потом. Настоящее — это всё, что у него есть, а остальное всё мелочи. Немного погодя, Симон молча кивнул, быстро перебравшись на сторону своего парня. И в чём он был не прав? Главное — вкусно. Надо думать меньше — наслаждаться моментом больше. Улыбка тронула губы: на самом деле всё было так просто... Темнело. Скоро нужно было возвращаться в кампус. Вилле подумал, что хотел бы, чтобы всегда светило солнце. Он повернул голову к Симону, который завороженно смотрел на уходящий закат, и одна мысль неспешно дошла до его влюблённого сознания... Он не хотел, чтобы это когда-либо заканчивалось.