Уборщик Сэм

Давай

Давай, парень, просыпайся

Уже все будильники проспал, вставай

Я проснулся от похлопывания по щеке, пусть чувствовалось это как удары кулаком по сломанной челюсти. Моё сознание вытянули из жалкого кошмара в реальность, которая была куда страшнее. Во рту танцевал мерзкий вкус желчи, застоявшейся слюны и солёной воды. Я тут же скривил лицо от горечи. Свет в помещении слепил глаза, что было невозможно даже щуриться, оставалось красное яркое пятно. Я попытался закрыть лицо рукой, но с ужасом для себя понял, что мои запястья и лодыжки накрепко привязаны к перекладинам больничной койки. Болело всё. Особенно голова и руки. Почему болят руки — более чем понятно, я разбил голову детектива Брукс. А почему у меня так болит голова? Словно череп вот-вот расколется на крошечные фрагменты от взрыва бомбы, которой уже подожгли фитиль. Будто я… *** — бился головой о стену… — Доктор Гонсалес напряжённо читал строчки в отчёте, между делом напевая знакомую мелодию под нос. Я слушал его в пол уха, запоминая лишь основные моменты. Оказывается, прошло уже около восьми дней. Я лишь запомнил момент, как я сидел в комнате Брукс и слушал её рассказ, а дальше на глаза наплывал туман, который вскоре окрасился в буро-красные цвета, и слышался влажный звук перемешивания чего-то мокрого. Но за эту неделю произошло много всего: первые несколько дней я бредил, что слышал какой-то шёпот, боялся, что кто-то кому-то что-то расскажет (интересно, почему я этого не помню?); через пару дней я стал отказываться от еды и воды, точнее, просто игнорировал их, когда тарелки были перед носом, сотрудникам приходилось сидеть рядом и кормить меня с ложки, а я сидел неподвижно, лишь иногда вскидывая голову на стену (как потом оказалось, в коридоре за дверью проходила Брукс); ещё через пару дней я совсем перестал обращать внимания на окружающих меня людей, даже зрачки на свет не реагировали, я лишь смотрел сквозь стены на Брукс (установлено экспериментальным путем, когда ее заставляли ходить из одного конца коридора в другой), еду и воду в меня впихивали насильно; на седьмой день я стал царапать стены, выть, а когда мне не открывали дверь, то бился о неё головой (так вот почему у меня повязки на лбу…). Было принято решение дать мне свободу, в целях сохранения жизни и здоровья объекта. Брукс уже ждала в специально отведенном пустом помещении, коридоры освободили, обходные пути заблокировали, документ с делом закрыл в сейфе второго блока. А дальше я выбежал и направился прямиком к Брукс… Не хочу вспоминать конец. Меня отвели обратно в комнату, где остаток дня я провел под присмотром камер и дежурными врачами за стенкой. Я так устал, так хотел просто отдохнуть, размяться, почистить зубы наконец… Я переоделся, сходил в душ (оберегая повязки от намокания, лицо я просто протер ладонью). Костяшки на пальцах разбухли и жутко ссаднили от контакта с водой. Хотелось их расчесать, но ранки и так открытые, не стоит их даже и кончиками пальцев трогать… Я промыл руки под теплой водой, снова умыл лицо, смыл с лица черные слезы, что текли из глаз и рта, на руки наложил новые… Погодите, что? … *** — Да ты жук! Нечестно так играть! — Джейкоб скинул все карты на пол, не желая продолжать придуманную в фонде смесь игры в угадайку и обычного UNO. В фонде поставлено на содержание так много объектов, что уже можно тыкнуть пальцем в небо, назвать случайный предмет и ты с шансом в девяносто процентов попадешь в какую-нибудь аномалию. За Безопасных дают одно очко, за Евклидов два, а за Кетеров все три. Повторять объекты из прошлых трёх игр нельзя. Кто первый набрал пятнадцать очков — побеждает и даёт право остаться в игре, если на руках остаётся слишком много карт. — Так один хрен ручка уже была. Неделю назад Джошуа называл. — Майкл хихикал, листая карточку объекта 485 — Ручки Смерти. — Так он уволился! Какого черта это не считается, если Джош, мать его, уволился?! — Три игры, баран! — Майкл показывал три пальца, тыкая их в лицо оппонента. — Иди нахер! Три, блин… К черту эту игру, все равно все сдохнем! Сэм, у тебя какой номер? — 6427… — я молчаливо сидел вне своих ходов, чтобы эти двое не попали под мое влияние лишний раз. Они, в прочем, и без этого мне все рассказывают, их даже записали в колонку тех, у кого был ко мне иммунитет. Не потому что я им не нравился, и они не хотели мне что-либо доверять, а потому что не было у них таких секретов, ради которых они готовы молчать всю жизнь. — Вот! А кто там за тобой? — я уже хотел было ответить, но вместо меня это сделал Майкл, архивист, в чьем кабинете мы, собственно и играли, сидя на полу. — Никого там нет. После пяти тысяч стали давать просто случайный четырехзначный номер, пока все места не займут. А дальше как пойдет… — А пойдет все нахуй. Все, пошли на обед, я устал в эту херню играть! — Джейкоб, бухгалтер, словно жук-палочник начал разгибать свои затёкшие длинные ноги и вставать с пола. — И всё равно у меня уже 11. Ты мне должен! — не успел Джейкоб возмутиться, как уже открыл дверь и впустил внутрь свежий воздух. Наверное, не стоит им говорить, что я успел заработать 12 очков… Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь. В месте, где мир переворачивается с ног на голову, а люди вокруг не падают от этого в обморок от шока. Где ломание всех законов физики, эволюции, да даже банальной логики — это лишь очередная галочка в бланке, строчка в бухгалтерском балансе, головная боль ведущего учёного. Кто бы мог подумать, что болтливый мальчик из Литл-Рока по имени Адам Дэвис станет аномальным объектом, его имя забудется и в конечном счёте превратится в четырехзначный номер на форме обычного уборщика. Он всегда знал, что он особенный, что его (как говорили многие учителя) ждёт светлое будущее. Но до таких масштабов даже самое разбалованное детское воображение никогда не доходило. Я стал часто вспоминать себя маленького, пока работал. Кем я мечтал стать и кем стал в итоге. Раньше я пытался загнать под ковер назойливые мысли о самоанализе, ведь события развивались так стремительно, что было страшно просыпаться. Если не знаешь, что тебя ждёт в будущем, а каком прошлом может идти речь? Но теперь я наконец-то могу поднять край ковра и посмотреть на алмазы, которые я раньше считал обычной пылью. Стало куда проще снова заглядывать в свои воспоминания. Те, что раньше при каждом намеке на них раскрывались глубокой кровоточащей раной в животе, те, что теперь лишь ссаднят, но тут же утихают, стоит лишь осторожно подуть. Да, великим актером Голливуда я не стал. Я лишь поменял сцену и теперь играю для другой публики. Теперь в шее у меня чип для отслеживания моего местонахождения, на правой ноге красуется надпись «Real leg», в руках бо́льшую часть времени швабра, а возле ног ведро с водой. Явно не то, что я воображал себе в детстве, играя в песочнице. — О, Джошуа сына своего привел! — Джейкоб двумя пальцами показал на коллегу у входа в кафетерий. Мужчина вел за руку ребёнка, сильно наклоняясь, чтобы мальчику было удобно держаться. — Сюда и детей водят? Это разве разрешено? — меня переполнял скептицизм, даже страх за этого мальчика, которого вижу впервые в жизни. — Ему сколько лет вообще? Пять? — Ему десять. Фонд где-то лет шесть назад ввел политику, разрешающую иногда брать ребенка на работу. Им устраивают экскурсии, рассказывают про эксперименты, кормят в столовой… В общем, знакомят детей с работой их родителей. — Джейкоб так буднично это рассказывал, что я уже хотел ему поверить. Мужчина уже вел сына к Синему Человеку, который уже готовился познакомиться с новым другом. — А потом? У детей же рот не затыкается, он же все другим расскажет, а потом его, не дай Бог, загнобят… — но Джейкоб лишь рассмеялся и похлопал меня по плечу. — То же, что и со всеми нами! — У фонда есть амнезиаки для детей. Как раз для таких случаев — к нашей троице подошла, нет, простите, грациозно подплыла учёная с самыми темными глазами во вселенной и с самой убийственной улыбкой в галактике. Аннет во всей своей красе утомляющего четверга. День ото дня я поражаюсь той гремучей смеси красоты, грации и остроты, что плескалась в её груди. — Когда-нибудь и я приведу сюда своего отпрыска… Её слова, словно резиновой киянкой, ударили по моей макушке. — Погоди, какого отпрыска? От кого? — я знаю Аннет, когда ей было всего двадцать с лишним, и страстью к мужчинам она явно не отличалась. — Ну… Найду от кого… Мистер Синк из отдела микробиологии, например, готовит очень вкусный кофе в турке. — Аннет хмыкнула и кивнула мужчине на другом конце кафетерия, который, когда поймал ее взгляд, поднял свой кружку и точно также ей кивнул. Неужели время так быстро летит? Прошло всего полгода… Какие-то жалкие шесть месяцев, которые раньше тянулись вечностью, словно жвачка из мазута. В девятнадцатой зоне каждый день превращался в испытание, лишний раз моргнув можно было потерять свою жизнь. Мне приходилось улыбаться каждому сотруднику, хотя видел бесконечную печаль и страх в их глазах. Они устали просыпаться каждый день, цепляться за свою жизнь и отпускать лишь к вечеру, ложась в кровать. Возможно я тоже устал. Я все ещё помню, как тряслись мои колени, как темнело в глазах, как хотелось зарыдать и спрятаться. Я всё ещё помню опустошение, когда впервые назвали мой номер объекта. Я слышал его тысячи раз, но номер SCP-6427 до сих пор эхом блуждает в моей голове. Я пережил ад из-за своего клейма аномалии, о котором даже знал. Но даже так меня можно смело называть счастливчиком. «SCP-6427, просим пройти в смотровую» Динамики застрекотали, заставляя всех на мгновение поднять голову и тут же её опустить, возвращаясь к своим обедам. — Ты что, всё ещё работаешь уборщиком? — недоумевающе спросила Аннет, бросая быстрый взгляд на нашивку на левой стороне груди. Одним движением я сорвал нашивку «SCP-6427» и заменил её на «E-6427», прикрепив ее на то же место на липучку. — Уборщик под прикрытием, прошу заметить! — я салютовал подруге и направился в отдаленный коридор, оставляя позади восхищенного мальчишку с испачканными в синей краске ладошками. Совет О5 наконец-то смог придумать, что делать с моей аномалией, как бы направить её в полезное русло. Как бы заставить меня говорить, обходя простые правила: 1. SCP-6427 не забывает секретную информацию; 2. SCP-6427 не раскрывает любую секретную информацию третьим лицам, исключением являются мертвецы; 3. К SCP-6427 запрещено подпускать людей, кто стыдится своего прошлого. При нарушении данного правила следует привести в действие протокол 3: использовать на потерпевшем амнезиак класса В, продезинформировать потерпевшего и полностью исключить дальнейшие контакты с объектом. Как же можно использовать объект, где сама аномалия не даёт этого сделать? Фонд решил использовать редкое исключение второго правила. — Ну? Все взял? Правила помнишь? — девушка на входном контроле осматривает мои карманы, форму и, самое особенное, нашивку, чтобы я не дай бог её не перепутал. — Помню, помню. Кого вы там расколоть хотите? — я улыбнулся ей, словно доказывая, что моё главное оружие всегда при мне: дружелюбная улыбка. — Парень под номером 3726. Тридцать лет, среднего роста, короткая стрижка, хмурая рожа… Найдёшь, он там один такой. Разведчик ГОК из Джерси. Перевезли его оттуда. Под давлением не сдался, смерти не боится и так далее по списку… Дальше сам знаешь. Удачи! — девушка давала мне инструкции, пока заполняла данные для моего одноразового пропуска. Отдав мне бумажку я снова ей улыбнулся и прошел дальше. А работа у меня в коридорах тюремного блока. Заключённых здесь мало, человек десять, не больше, да и все здесь — будущие сотрудники класса D, ожидающие суда. А я — весёлый уборщик, которому можно доверить свои переживания и жалобы на дерьмовую еду. Я же всего лишь Уборщик, ха-ха! Слово за слово и вот я уже стою рядом с камерой нужного мне человека. Охранник открывает мне дверь, я беру ведро, швабру и захожу внутрь. Мужчина лежит на своей койке, глядит в потолок и даже не думает смотреть на белого мальчишку со шварой в руках. — Добрый вечер! Мне тут передали, что у вас унитаз забился? — мужчина зыркнул на меня, закатил глаза и отвернулся к стене. — Делай что хочешь, только помалкивай. — Воу-воу! Тяжёлый день, я понимаю… Но я не смогу работать в такой неловкой тишине! Не переживайте, я лишь уборщик. Уборщик Сэм. Вы меня ещё часто будете здесь видеть, так что я бы не хотел портить отношения в первый же день. — мужчина рявкнул, сел на край койки и осмотрел меня с головы до ног. Он хотел было рыкнуть на меня, скачать что-нибудь резкое, но осекся на бессловии. — Посмотри на себя! Молодой, здоровый… Но глупый! Работаешь на этих… Уродов! — я ошеломленно смотрел на него, усаживаясь на колени перед белым унитазом. — Ты хоть знаешь, кого они здесь держат?! Монстров! Монстров, достойных уничтожения! Я хлопал глазами в недоумении, словно не понимал ни единого его слова, пусть и говорит он на чистом английском. Только вот ничего не понимал здесь он. В своей методичке я уже успел поставить галочку: вывести человека на эмоции. Последним пунктом являлось полное и безоговорочное доверие, не дающее жертве закрыть свой болтливый рот. — Какие монстры? Тут же просто учёные работают… На правительство там, лекарства изобретают… О чем вы? — Сколько тебе лет? А? Ну вот сколько? — мужчина все не унимался, его обострённое чувство справедливости уже погубило его, клюнув на мой крючок. — Двадцать три, а что? Знаю, работёнка так себе, но платят достойно, не жалуюсь… — Идиот малолетний! Этот фонд… Этот блядский фонд содержит бесчисленное количество уродливых тварей! Содержит, скармливает им невинных людей, лишь бы дальше их изучать! Это ты знаешь?! — Сэр, я уборщик… Боюсь, мне запрещено такое знать… Охранник у входа в камеру кивает, незаметно засовывает в уши беруши, давая мне простор работы. Сегодня я играю роль молодого, неопытного и наивного уборщика, которому впервые решают открыть глаза. Я изумлённо открываю рот, попутно устраняя неполадки с забивающимся унитазом, который так удобно поломали сотрудники фонда. Я киваю, слушая удивительные истории заключённого, который решил поделиться историей своей насыщенной жизни. Я начал мыть полы в камере, пока разведчик говорил и говорил… Рассказывал про приказы, которые ему дало начальство, про планы руководства… а сам он? Работал с юношества на оккультную коалицию, только узнав про существование аномалий. И желающий уничтожить каждую из них до последней. Как жаль, что полы вымыты, унитаз снова исправен, а в ведре не осталось мыла. Тайлер закашлялся, удивляясь, почему в горле пересохло, а я вышел из камеры, почесывая шею. Охранник кивнул и закрыл за мной решётку. Тяжко выдохнув, я отставил в сторону ведро и швабру, поменял нашивки местами и направился в пустую комнату со стенами, покрытыми керамической плиткой. В комнате стоял железный стол и два раскидных стула, что нужны здесь лишь для вида. Я сел на один из них, оглядывая стены, словно не знал, что произойдет дальше. В комнату завели Тайлера, заковав его руки в наручники за спиной, усадили на стул, а за спину поставили двух оперативников с автоматами. Тайлер испуганно оглядывался, наконец заметив меня. Уборщика Сэма. Я видел в его глазах предательство, грусть, отчаяние и страх. Он доверился мне, а я лишь пожал плечами и дружелюбным тоном ответил на все его безмолвные вопросы одновременно: — Прости, дружище, ничего личного. Он увидел нашивку на моей форме, скривил мерзкую гримасу и фыркнул. — Так и знал, что вы все тут мрази… Его стул отодвинули к стене. Солдаты повернулись ко мне спиной. Прозвучал оглушительный выстрел и звук стекающей на кафель крови. Сотрудники удостоверились, что я запечатлел труп… Нет, не Тайлера. Лишь разведчика оккультной коалиции, что желал мне смерти лишь из-за трёх букв на нашивке. Правило 2. SCP-6427 не раскрывает любую секретную информацию третьим лицам, исключением являются мертвецы. Или, как его называю: Слушатель не болтает, а мертвый не хранит. Труп убирают, оставляя липкий и мерзкий кровавый след. Почему у меня из-за него болит сердце? Почему у меня опять трясутся руки? Если бы ему дали волю, он бы попросту задушил меня, даже не вдаваясь в детали моего дела! Я снова смотрел на маленького мальчишку, что стоял посреди пустой дороги и истошно звал собственную маму, что уходила вдаль, не оглядываясь. Как на него вообще можно злиться? Как можно желать ему смерти, называть мразью? Только вот Он не видел перед собой мальчишку, он видел лишь якобы дружелюбного уборщика Сэмьюэля Хиггинса, который одним лишь жестом у шеи приговорил того к смерти. Наверное, я бы тоже злился… Мой стул развернули и я, без толики сомнения, рассказал абсолютно всё, что доверил мне разведчик всего час назад. Я пожал плечами, начальник щёлкнул ручкой и довольно хмыкнул. Он протянул мне руку, радуясь проделанной работе. Я пожал её и сухо выдохнул. Мои ноги отвели меня к выходу, а я не понимал, почему же мне так тяжко. Как же быстро пролетело время… Уже и вечер опустился, сменив рассвет сумерками. Я стоял у заднего входа, опираясь на перила возле небольшой лесенки в три ступеньки, и крутил в руках скуренную наполовину сигару с кубинским табаком внутри. Никогда в жизни не курил. Даже не думал об этом… Но, как говорил Альберт: дерьмо случается, и ничего ты с этим не сделаешь… — Чего один тут стоишь, скучаешь? — дверь за моей спиной щёлкнула, выпустив на улицу, хихикающую Аннет. Она, словно знала, пришла ко мне на выручку в такой трудный момент. — Ага… Скучаю… Думаю вот, что будет дальше… — впервые в жизни я не пытался фальшиво улыбаться перед знакомым мне человеком. Лишь крутил в руках сигару, трогая кончиком пальцев сгоревший конец и размазывая пятно от табака. — А что ты хочешь увидеть? — Аннет снова хихикнула, довольно вздыхая и опираясь локтями о те же перила. — Ну. Не знаю… Какую-нибудь счастливую концовку, как в фильмах… Хотя здесь такой вариант навряд ли возможен — Но ведь и фильмы бывают разными. Жизнь у нас с тобой насыщенная получилась. Попробуй просто… отдохнуть? Расслабиться немного. —Аннет откинула голову к небу, вдыхая свежий, прохладный вечерний воздух. — Закурить хочешь? Давай сюда. Аннет достала из кармана халата зажигалку, покрутила в руках сигару, поднесла к пламени зажигался и довольно вздохнула, наблюдая, как разгорается табак. Я осторожно взял сигару из ее длинных пальцев и поднес ко рту. Вспомнив кадры фильмов, строчки книг, поднес кончик сигары ко рту и глубоко вздохнул. Лёгкие тут же облили маслом и подожгли! Я тут же закашлял, пытаясь выплюнуть собственные кишки, пытаясь избавиться от отвратительного, нет, омерзительного и удушающего вкуса в горле! — Воу, полегче, малыш, ты же никогда ничего подобного в руках не держал! И сразу лёгкими! Да ты смел, пацан… — Кхе. Кх- Мне двадцать кхе. шесть! — но Аннет лишь посмеялась. И в правду, хуже вот ЭТОГО быть ничего не может. — Ой божечки… Аха-ха! Ладно… Фух, забыли. Только не делай так больше. Скажи, тебя все ещё мучают галлюцинации? В зону новую поставку привели, вроде и для тебя что-нибудь найдётся! — А куда же я без них? Я снова улыбнулся, наблюдая, как из ее темно-карих глаз текут черные слёзы. За эти полгода я привык к банальной фразе: глаза врут. Я брел по коридорам британской зоны, на стенах которых вырисовывалось множество символов темной, липкой, густой смолой. На языке появлялся железный привкус, а с кончиков губ стекала черная соленая жидкость, пачкая только постиранную форму. Взгляд мутнел, щеки чесались от черных масляных слёз, а в уши лился сладкий шепот, чьи слова я пока не мог разобрать. Правая нога начинала покалывать, а тонкая линия от нижней трети середины бедра назойливо чесаться. Но глаза врут, а нога у меня настоящая. Надо лишь помнить эти простые правила. — Привет, Сэм, как самочувствие? — София, фармацевтка, доставала из стола листок с идентичными строками и галочками рядом. Девушка поправила фарфоровую маску комика на своем лице и захлопали глазками, ожидая моих ответов. — Отлично! Сегодня без происшествий! А у тебя как дела? — Хорошо. Второй блок передал тебе новые антидепрессанты. По полочкам все стандартно: сонливость, тошнота, только теперь добавилось пониженное либидо. Ты как? Согласен? — Давай сюда, я всё равно этой хернёй не пользуюсь. — София помечает галочкой следующую строку и выдает мне две таблетки: одна круглая и голубая, а вторая продолговатая с полоской посередине. Я снова оглядываюсь на Софию, чье тело уже успело разложиться до состояния скелета, улыбнулся Маске и проглотил таблетки. После интервью с Брукс мой иммунитет на аномалии пропал: Гонсалес радостно распинался на эту тему не один час. Всё, что я смог запомнить на тот момент: моя аномалия приняла свойства Маски, как нечто секретное, и спрятала информацию от меня самого, купировав тем самым все эффекты. Но в момент, как меня погрузили в кому, секрет вскрылся, а вместе с ним и Маску. Мой рабочий день закончен, я наконец-то могу идти в свою комнату на заслуженный отдых. Стены комнаты исписаны узорами, черная жидкость медленно капает на пол, пачкая простынь. Я переодеваюсь, скидываю одежду в небольшой шкаф и плетусь в ванную комнату. Снимаю с лица фарфоровую маску, смываю холодной водой черные масляные слёзы, полощу рот от свернувшейся почерневшей крови, наконец-то чищу зубы и приземляюсь на край жёсткого матраца. Нога адски чешется, я кладу ее на левое колено и вздыхаю, глядя на татуировку «Fake leg». Это всё неправда! Мои глаза лгут, а нога у меня настоящая! Это всё ложь! Повязки от маски сдавливают виски так сильно, что голова начинает гудеть. Я гляжу в зеркало, а на моем лице белоснежная маска трагика, что ухмыляется, глядя в мои карие глаза. Я пытаюсь ее снять, но она попросту прилипла к моему лицу! Словно вторая кожа фарфор впился в моё лицо, делая его своим настоящим, пряча уродство под своей беленой. Правая нога дрожит, не желая подчиняться своему хозяину. Меня охватывает паника, первобытных страх, ведь я никак не могу стереть черные, как тьма, слёзы! Шепот становится все громче. Оно хохочет, гогочет, шипит, кряхтит, но не говорит! Надо лишь подождать. Просто немного подождать… Шепот становится тише, нога успокаивается… Стены очищаются от надписей, а слезы больше не чувствуются на моих пальцах. Скоро это закончится… Маски рядом нет, нога у меня настоящая, моя родная и плачу я обычными слезами. Фух… Всё закончилось. Я могу наконец-то вздохнуть спокойно. Тело волной накрывает одна из побочек лекарств, что мне выписали неизвестные доктора: сонливость. Моя родная… Спокойной ночи, фонд, увидимся завтра. Завтра все точно будет хорошо.

«Спокойной ночи, Сэмьюэль»