Если бы я мог тебя слышать

Земля стонет под тонкой ледяной коркой снега, ласточки больше не летают так низко к земле, как полугодом ранее, окружающий мир застывает в промерзлом моменте. Кавех глядит на панорамный пейзаж через огромное окно, сидя на крайней парте последнего ряда, и чувствует себя умирающим изнутри. Каждый раз, когда наступает этот гребаный неясный переход между зимой и осенью, возникает назойливое желание выпилиться. Оно маячит на периферии и не проходит даже тогда, когда тетрадь полосуют неизвестные здания несуществующего города. Одноклассницы восхищенно разглядывают страницы, поражаясь хобби. Кавех рвет рисунки напополам и скидывает все это в мусорку по пути домой, у него просто нет настроения объяснять, что это не развлечение — это способ продержаться на плаву ближайшие три месяца. Порой он представляет на своем месте квадратную рамку с черной лентой по краю, или, может быть, вазу с единственным цветком. Но эти мысли такие же мимолетные, как позднеосеннее солнце — оно скрывается, уплывая вверх, и мир как-то потерянно блекнет без него. Осознание того, что то все еще продолжает светить, никак не спасает ситуацию. Кавех его не видит — значит, солнца нет. Удобная жизненная позиция, применимая ко всему на свете. Парта шаткая и узкая, очень неудобная, но в центре класса юноша чувствует себя неуютно, словно все взгляды вокруг направлены именно на него, будто каждый из них заглядывает внутрь, рассматривает органическое месиво и потрошит мысли. Да и его фотографии в чисто гипотетической рамке тоже было бы неудобно там стоять, одноклассники вроде Скарамуччи не преминули бы сбить ту на пол во время очередной потасовки. Кавех переводит взгляд на новую полупустую тетрадь, ее белые листы выглядят какими-то тоскливыми, но ручка непослушно ложится в руку и не хочет выводить очередную серобетонную коробку со связующими проводами антенн, день сегодня не залаживается с самого начала — с потрескавшейся кафельной плитки в ванной и мутного зеркала. С заплесневевшего хлеба. С голода, потому что все отданные матерью деньги на школьные обеды Кавех тратит на бесполезные тетради, а потом чувствует с восьми до двух, как болезненной пустотой скручивается живот. Он не знает, зачем делает все это или к чему в итоге хочет прийти — насилие к своему телу, к своему здоровью не избавляет от проблем, но увеличивает их в геометрической прогрессии. Парень даже не понимает, от чего начинает тошнить больше — от отсутствия еды или от лишнего куска, проглоченного на ужин под внимательным материнским взглядом. Они бедны просто до жути, но рисунки продолжают рваться и заполнять зеленый мусорный бак, Кавех чувствует от этого странное наслаждение и авитаминоз, грызущий слабостью. Было бы славно сигануть в окно и полететь так же низко над землей, — думает он, прокручивая между пальцев непослушную ручку. На заднем плане нудный учитель рассказывает нудный материал и даже не пытается воззвать к голосу разума других учащихся, им всем, откровенно говоря, просто наплевать на свое будущее, на знания и на окружающих. Они все здесь мертвые и фальшивые — кто-то в большей, а кто-то в меньшей степени. Но это ни черта не помогает сплотиться, наоборот отталкивает, словно вокруг каждого тела образуется свое магнитное поле с одинаковыми плюсовыми полюсами, словно каждый роет себе персональную могилу на расстоянии солнечной системы от соседней. Слитный монолог задыхается на фоне жужжащей под потолком люминесцентной лампы, обезличивается, пока не доходит до точки невозврата и не прерывается на — — С этого дня с вами будет учиться новенький, пожалуйста, позаботьтесь о нем, у аль-Хайтама проблемы со слухом. Ты бы хотел рассказать что-нибудь своим одноклассникам? — спрашивает женщина в строгом костюме — директор или классрук, Кавех не особо запоминает чужие черты лица и не может их различить. Мальчик стоит у учительского стола, держа в руках толстую тетрадь на пружине, возможно, думает о том, что бы такого сказать, но в итоге лишь отрицательно качает головой, как болванчик, и острый свет бликами прорезает седые пряди волос. Ребята смотрят на него как стая голодных волков, изучающе-пристально, неприятно, Кавех не видит этого, но почти догадывается по напряженным спинам и приподнятым головам. Почему-то ему хочется рыкнуть громкое «фас», но юноша сдерживается и отворачивается на блеклую картину мира. Нет желания быть таким же плотоядным и нервировать своим вниманием. Видимо, это и цепляет аль-Хайтама, он проходится между нестройными перекошенными рядами парт и падает рядом с Кавехом на скрипучий стул — в их сторону поворачиваются лица, будто подсолнухи на горчичный звездный свет, но вскоре отворачиваются обратно, потому что занятие продолжается и видимость бездействия им куда важнее, чем знакомство со своим соучеником. Огромная черная клякса раскрашивает серость будня и Кавех чувствует себя запертым в одной клетке с тигром, потому что по правую руку всегда выпирала зубастая бездна, а сейчас ее перекрывает собой поникшее лицо юноши. Что ж, прекрасно. Они не обмениваются друг с другом приветствиями, не представляются заново, просто сидят, отвернувшись в противоположные стороны и глядят кто куда — Кавех опять в оконную пропасть, аль-Хайтам — на подрагивающий потолочный свет. Это могло быть началом милой дружеской комедии, подросткового повседневного сериала, но Кавех деконструкция драматического сюжета, а аль-Хайтам глухой и молчаливый, поэтому получается слегка аляповато и неправильно — плюс на минус дает квадрат из четырех, бастион падает и восстанавливается дешевой фанерой, выстраивая между ними тонкую стену отрицания. Вот так вот и выходит — дышат одним воздухом, делят одну парту, а глядят на север и юг и не могут выдавить ни словечка. Кавех думает, что если и захочет что-то произнести, его просто начнет непрерывно тошнить — вязкая слюна скапливается на языке, голод комом становится в горле и рвется наружу. Аль-Хайтам думает, что жизнь очень громкая, но мысли его соседа еще громче, они чувствуются, потому что не затыкаются ни на мгновение, а чтобы их услышать не нужен никакой слуховой аппарат, все выходит и так просто и скомкано. Это и правда могло быть началом чего-то особенного, но. Они скатываются в ад на американской горке, задушив это что-то в самом начале, не давая ни шанса на спасение, спроси бы их сейчас кто-нибудь о том, что же стало толчком к провалу — они бы оба промолчали. А чего вы хотели-то блять, слова это ниже достоинства. Нахуй слова.

***

У Кавеха состояние пожизненной дизморали, оно колко бьет под ребрами и осыпается ноябрьским снегом на плечи. Это немного терпко и кисло, как кофе с лимоном, что-то в той области. Это состояние не дает ему спокойно дышать, ходить и моргать, пытается проникнуться под кожу и выжрать изнутри без остатка, но у него все не получается и не получается, какие бы старания оно ни прикладывало. Кавех сломанный человек в фигуральном значении этого слова, а аль-Хайтам — в буквальном, особенно понятно это становится в тот момент, когда от новых слуховых аппаратов в разные стороны током летит резкий колючий треск — толпа сужается до сцепленного кольца, посередине которого сидит глухой одноклассник, баюкая в ладонях дорогостоящие наушники. К юноше никто не подходит, его некому спасти и защитить, потому что все вокруг сливаются в обычную серую массу и глядят зрачками-оружейными дулами на немую сцену в трех актах, как зрители глядят на страдания актеров из затемненного зала. Геройство это к чему-то мистическому, каждый твой недостаток в школе — слабость перед остальными и этого просто не исправить. Ей-Богу, дикий зверинец, шоу «В мире животных», не воюешь ты — воюют против тебя. Звонок трелью проезжается по ушам, все разбредаются по кабинетам, прикрывая за собой двери, словно опускают декоративные деревянные решетки на клетки в питомнике, коридор практически пустует и отражает от бледных стен немое болезненное эхо аль-Хайтама — у того кровоточат уши и немного слезятся глаза, но заплакать он себе не разрешает, ставит твёрдое «нет» там, где начинается горчащая боль. Кавех ни при чем — он никогда ни при чем, но у него есть зачатки сочувствия, поэтому он просто подходит ближе и усаживается рядом на пол, не пытается переубедить парня, успокоить его или как-то помочь — на то они и зачатки. Прозрачной поддержки должно хватить с головой. — Вот такие они сволочи, — говорит он аль-Хайтаму, хотя прекрасно помнит, что тот без техники не сможет понять ни слова, — Вот такие вот мрази, представляешь? А чего ты хотел, звезд с неба? — ученик раскатисто хихикает и ловит на себе этот замшелый болотный взгляд, от которого все тело пробирает дрожь, а смех давится и нервозом пробегает по губам. — Понимаю, — кивает головой аль-Хайтам, и голос у него неправильный, преломленный спектром в обратную сторону — из эмоционального раздрая получается бесцветная нота. Он словно действительно внимает каждому слову, словно действительно осознает всю патовость ситуации и подталкивает последнюю не упавшую пластину домино пальцами, чтобы помочь всему окончательно развалиться. Он — пиньята с разочарованием внутри, а они все — биты с шипами, которые раздирают цветастую оболочку и травятся-травятся-травятся. — Да что ты, блять, понимаешь? — закипает юноша, опаляя озлобленным жаром свои щеки. Парень рядом с ним молчит и не встает с коленей, он быстро теряет интерес и к наушникам, и к неслышимому собеседнику, и к ушной размазанной крови, которая тонкой струйкой огибает овал лица и липкостью забирается под рубашку, пачкая ту алыми разводами. Кавех чувствует внутри свое сердце, его стук набирает обороты и звучит сразу как сигнал сос азбукой Морзе — три удара-три линии-три удара, потому что не говорит, а орет, что есть мочи «если ты сделаешь лишний шаг, тебя ждут серьезные проблемы, лучше сделай два назад и забейся в свой безопасный угол!», но все это напрасно, пусто и поздно. Его рубашка стирана множество раз, мать отбеливает рукава от синих чернил, он уверен, сможет и от красных пятен. Поэтому безбоязненно протягивает запястье к чужой шее и трет ее до покраснения, будто пытается завести пульс у мертворожденного щенка, реабилитировать чью-то безвыходность. Белизна пачкается, мысли пачкаются, тело пачкается — Кавех по уши тонет в новом чувстве под названием «понимание», захлебывается в нем и легкими ловит чужие выдержанные вздохи и выдохи, а потом все-таки встает и поднимает аль-Хайтама с собой, чтобы найти ближайший стационарный телефон. У него в руках эти изрисованные тетради, которые он еще не успел выкинуть, юноша протягивает одну из них и просит написать домашний номер. Цифры ровной стрелкой ложатся поверх крыш многоэтажек и ловят в своих завитках далеких темных грачей, нули обрисовывают облака. Телефон гудит непрерывным сигналом некоторое время, прежде чем на том конце провода не раздается усталый женский голос, так похожий в переживаниях на голос его собственной мамы. Сразу делается тошно от самого себя. — Здравствуйте, — начинает Кавех, прокашлявшись и сбросив часть волнения, — Я… Я учусь в одном классе с вашим сыном, его на перемене… Избили? Или нет? В общем, его наушники сломали, не могли бы вы приехать за ним? Мы подождем вас в фойе. «Мы» звучит гармонично и до странного приятно, словно послевкусие шоколадного торта или клубничная взрывная шипучка. Женщина обеспокоенно уточняет что-то, прежде чем бросить трубку и помчаться искать одежду и ключи от машины. Она так искренне беспокоится, поэтому невольно приходит мысль, что это далеко не первая смененная школа аль-Хайтама. Они сидят на удобных оббитых плюшем креслах, смотрят на снегопад за запотевшим окном, тетрадь лежит между ними как мост или Вавилонская башня, время от времени в ней появляются каркающие записи Кавеха или нежные линии аль-Хайтама, но в целом их окружает приятная благая тишина — первая уютная для юноши. Проблемы в том, чтобы установить общий глухой язык не находится, их речь — штрихи на изрисованной бумаге, их звуки — единые буквы в словах. От осознания всего этого так невероятно остро на душе, что та вскипает и беснуется. Одноклассники отыскивают свою точку соприкосновения и это их нулевой километр — начало отсчета всех путей.

***

Кавех перестает рвать свои каракули, аль-Хайтам ходит в школу без внутриканальных наушников — те все еще в ремонте питают надежду на свое спасение. Тетради становятся их минным полем, столом переговоров, игровой площадкой и трибуной дебатов — одновременно всем сразу и ничем конкретным. Опасные вещи, опасные слова. «Ты не обедаешь» — пишет аль-Хайтам как-то раз, когда они вдвоем остаются сидеть в закрытом на ключ кабинете — очередной выходке Скарамуччи. В целом ничего страшного — это не мир отгораживается от них, это они наслаждаются микро-вселенной в четырех холодных стенах. Батареи тут работают так плохо, что вскоре по потолку начнет ползти морозный узор. «Я ем» — отвечает ему Кавех слишком быстро и недовольно сводит брови на переносице, будто пытаясь этим убедить соседа в своей правоте. Аль-Хайтам не идиот, он глухой, а это не один и тот же диагноз, так что он всегда замечает больше других и обманывать его бессмысленно и беспощадно. — Ты ничего не ешь, — повторяет он по слогам вслух, неуверенный в каждом высказанном слове. Кавех ценит то, как парень пытается идти на равных и говорить с ним как другие здоровые люди без дефектов. Но у них обоих проблемы с органами восприятия, в случае Кавеха — это мозг, яро отрицающий любые перешагивания личного пространства. — Я. Ем. Аль-Хайтам вроде как читает по губам требование прекратить, выраженное в двух коротких словах, но не останавливается — им отсюда никуда не сбежать, они буквально взаперти, от слов — написанных или произнесенных — скрыться не получится, а потому ученик продолжает вещать с настойчивостью радиорубки тонущего судна. — Я знаю это, — говорит он, тяжело переваливая слово на слово, — Я вижу это. Ты совсем ту-пой, если думаешь, что сможешь меня… — подбирать нужное продолжение сложно, Кавех дает ему сделать паузу, прежде чем поймать следующие звуки и пропустить их в самое сердце, — обмануть. Почему ты не ешь? «Потому что я не хочу. И я все еще ем, но у меня сниженный аппетит, не будь для меня второй мамочкой, одна за мной уже внимательно следит» — черкает он коряво и неразборчиво, чтобы немного подействовать на чужие нервы. — Почему у тебя нет ап-петита? «Я болею, что-то вроде авитаминоза, хз» — Ты лечишься? «На лекарства нет денег» Кавех поднимает стеклянный взгляд, уже предполагает, что увидит напротив жалость. Но в аль-Хайтаме нет ни капли жалости ни к себе, ни к окружающим людям, поэтому он просто вперивается и затяжно сканирует исхудавшее кавехавское лицо и его бледные, длинные волосы, сцепленные на затылке заколками. Внутри радужки читается что-то стылое и непонятное, как если бы воплощение зимы смогло уместиться в двух щелках прикрытых глаз, это не напрягает, но немного смущает, потому что собственное тело становится нелепо маленьким и аккуратным, а кабинет вокруг вырастает до пределов оперного зала. Кисти рук начинают содрогаться от переживаемого стресса и холода все сильнее, пока в конце концов их не берут в плен пальцы аль-Хайтама, возвращают поглаживанием и горячим дыханием спасительное тепло и легкую мягкость весны, втирая ту прямо в мраморную кожу. Они встречаются прикосновениями во всеобъемлющем «никогда» замирают там, как в вакууме, слова вновь не рвутся — ни из глотки, ни хрустящей бумагой. Немного мандражит и качает из стороны в сторону, это так сложно и неоднозначно, что Кавех практически сдается, поднимает руки и заявляет: «я проиграл всему тебе, туше». На деле же в замочной скважине стрекозой поскрипывает ключ, пытаясь острыми боковыми кодировками открыть дверь и выпустить омут молчания во внешнее пространство школьных коридоров. Кавех думает, что в следующую секунду аль-Хайтам отпустит промерзшие ладони и сделает вид, что ничего не было, что ошибка покрыла большую ошибку, что всё личное застывает и рассеивается, как только попадает под чей-то взор. Но тот лишь крепче сжимает и бродит уставшим взглядом по белым костяшкам пальцев и заметным дорожкам выпирающих вен, словно находит в них что-то, непонятное всем остальным. Еще секунда или пять — и дверь с потугой отворяется, а юноши не торопятся вставать. В тетради ещё пол свободного листа — никаких зданий, никаких слов, а значит на сегодня сказано не всё. Оно и видно, плюс минус три тысячи мыслей, готовых сорваться на бумагу прямо сейчас, поскакать чередой непрерывного потока, спорхнуть на следующую страницу и понестись дальше. На рисунки уходило гораздо меньше бумаги, но Кавеху с лихвой хватает звенящей мелочи в рюкзаке, чтобы купить целую стопку тетрадей и бережно хранить ее на полке. Он даже перестает выкидывать законченные — складывает те ближе к книжным томам и выстраивает неприступную белую стену, будто вручную выписывает роман о своей жизни. В каждой детали, в каждой запятой столько эмоций, что писатели вглядываются в это недоразумение с мертвых обложек и осуждают. В общем-то, спасение приходит в виде охранника и мамы аль-Хайтама, с которой Кавех встречается уже второй раз и все еще продолжает производить на нее хорошее впечатление. Она сказала ему при первой встрече «пожалуйста, присмотри за моим сыном», а парень подумал, что эта просьба могла бы и не быть озвученной. Разговор об авитаминозе откладывается на не известно далёкий срок, и Кавех благодарно думает, что спасся на этот раз. Голод перестаёт скручивать живот, потому что организм привыкает к нехватке пищи, но говорить об этом никому не стоит.

***

В один момент становится особенно плохо. Температура на улице поднимается выше нуля градусов и с неба падает ледяной хлесткий дождь, который заливается за шиворот и темнит мокрые пряди волос, превращая те в скатанную паклю. Погода балуется и насмешничает, у Кавеха всего одна пара осенних ботинок и он просто перестает приходить в школу на некоторое время, чтобы те окончательно не расклеились из-за снежной слякоти и промерзлых луж — в школе приходится сказать, что он заболел. Кавех грызет себя в первый же день отсутствия в учебном заведении, встает с утра и думает о том, как себя чувствует аль-Хайтам, не нарвался ли на новые неприятности. Он глухой, а потому часто сталкивается с кем-нибудь в коридоре, не слыша окликов отойти в сторону, ругательств в спину или грубых подначек. В какой-то момент Кавех думает — будь у меня силы, я бы просто заткнул их всех разом, чтобы дуговая тишина пронеслась от эпицентра и до железобетонной ограды, закрывая все злые и неугомонные рты. К сожалению это совершенно не помогло бы аль-Хайтаму, но, возможно, принесло бы им обоим тугое и ядовитое чувство удовлетворения. За пределами небольшой квартирки улицы заполоняет густой, как сметана, туман, в нем прячутся высокие раскидистые кедры и смазанные людские фигуры, через окно в обычное время прекрасно видно каменные подступы дома, но сегодня звонок в дверь становится неожиданным и тревожащим. Обычно к ним совершенно никто не ходит, друзей семьи нет уже очень давно, мать упахивается на работе с утра до вечера, а Кавех занимается минимальным хозяйством — у них нет никого, кто мог бы заявиться на чай или просто прийти поболтать, они живут в своем однотипном одиноком мире из двух человек, и их это вполне устраивает. «Нихрена не устраивает» — думает Кавех, глядя на трепещущее в клубах холодного воздуха лицо аль-Хайтама. Он стоит на пороге с сумкой и глядит при этом так, словно ошибся адресом не конкретного дома, а всей вселенной сразу. Не к тому квазару подлетел, бывает. Кавех немного отмирает и принимается судорожно хлопать себя по карманам, оглядывать окрестности комнаты в поисках хоть какого-то листка бумаги, но ничего не может найти и почему-то сильно из-за этого паникует, совсем забывая, что лодыжки холодит неприятной уличной сыростью. Аль-Хайтам не ждет приглашения или вопроса, он проталкивает парня чуть дальше в коридор, чтобы зайти внутрь самому и закрыть за собой входную дверь. Потом встряхивает волосами, как вымокший — ну еще бы — пес и тянет за курточный бегунок, снимая верхнюю одежду и оставаясь в простой, домашней рубашке. Это стопорит Кавеха на доли секунды, прежде чем он просто машет рукой в сторону стареньких проржавевших крючков, мол, вешай и разувайся. Они вместе проходят вглубь дома на кухню, внутри что-то неприятно жмет от того, как внимательно аль-Хайтам осматривает криво прибитые полки, тусклые семейные фотографии, выцветшие на летнем полуденном солнце, грязную побелку между половой плиткой, и молчаливо отстраняется от всего этого, будто чужая жизнь, какой бы она не была, его не касается. — Мне сделали наушники, — говорит аль-Хайтам, приземляясь по левую сторону стола — Кавех садится правее — и легко касаясь ноги своей голенью. Между ними расстояния пятьдесят сантиметров, а по ощущениям — бездна звезд, не меньше. Чайник на заднем плане пыхтит и пытается кипятить воду, юноша ждет, когда тот начнет подрываться от свиста, чтобы разлить по кружкам обжигающий кипяток и спугнуть гостя своими ужасными вкусовыми предпочтениями в чае. — Это хорошо… Ты хочешь сказать мне что-то? — уточняет Кавех, потому что аль-Хайтам немного нерешительный и его всегда нужно подталкивать к ответу, но все в порядке, обычно эта нерешительность проявляется только в разговорах, потому что парень не до конца научился пользоваться голосом. — Ты мне нравишься, — говорит он после кивка головы. — Кажется, я люблю тебя, — добавляет после второго, будто движения головы должны сильнее убедить в искренности слов, сказать за их владельца что-то над гранью сверхсильного, но все это просто неважно, потому что бездна звезд тает, как ледышка на ладони, и комната резко сужается до одного общего разделяемого дыхания. Кавех застывает неподвижной атриумной статуей, снежно-ледяной оголтелой пустошью, не обращает внимание на голосящий свистом чайник на газовой плите и на то, как чужие голени отстраняются и прячутся под деревянным стулом. Тут бы ответить нужно что-нибудь, раскрыть губы и начать говорить, но как-то не выходит, Кавех заражается молчанием от чужой глухоты и удивленно смотрит в ответ. После стул скрипит, проезжаясь по полу, рука неловко тянется перекрыть огонь и заглушить режущий звук, но вместо этого сменяет ракурс и касается седых волос, зарываясь в них пальцами и поглаживая до сих пор не просохший в тепле затылок. Внезапно даже разделенное дыхание исчезает, Кавех нависает над Аль-Хайтамом, туго стягивает пряди и в противовес этому до боли нежно и мягко проводит губами по дугам бровей, по скулам, покрытым неясным румянцем, по строгому носу — но не касается губ, упиваясь чувством ласки и трепета, от которого сердце внутри заходится ускоренным стуком. — Ты тоже нравишься мне, — шепчет он, не переставая гладить, целовать и касаться, — Я знаю, что это любовь, — шелестит на грани любой слышимости, практически глушит слова, как фитиль догораемой свечи. Все происходит так, как обычно между ними и бывает — сумбурно, смято, неловко и самую малость потрясающе, это как кислородное голодание при асфиксии, как вечное полярное сияние, запертое в банке. Аль-Хайтам царапает спину Кавеха в порыве неприкаянной нежности, Кавех закрывает глаза, чтобы не заплакать от переизбытка эмоций, между ними протягиваются стальные тросы-нити, скрепляют вместе любой минимальный контакт и проводят электрические разряды. Когда по итогу им получается с треском оторваться друг от друга, в чайнике нет половины выкипевшей воды, а аль-Хайтам, смазывая ладонями прикосновения, достает свою тяжелую сумку, с которой он заявился на порог. Внутри просто море еды — Кавех выглядит обескураженным уже в миллионный раз за два часа и немного недовольным, но ловит сердитое «нет» во взгляде и даже не пытается как-либо возражать, потому что он не ел последние два дня и вскоре начнет загибаться от голода. Сегодня едва удается заставить себя встать с постели, что будет завтра - даже страшно представить.

***

В этот раз они запираются сами где-то в кладовой под лестницей первого этажа, потому что починка наушников стоит немалых денег, а Скарамучча взъедается за что-то незначительное и глупое, и им обоим жалко родителей аль-Хайтама, которые работают на его здоровую полноценную жизнь. Слуховые аппараты убраны, запрятаны в проваливающиеся карманы рубашки, поэтому теперь аль-Хайтам остается не только в оглушительной тишине, но и в темноте. Единственным ориентиром служит узкая щель двери, сквозь которую просачивается неясный дневной свет, и чужие ладони, мягко массирующие уши. Это так странно — ловить с такого кайф, но мочки и раковины сверхчувствительны, Кавех понимает это однажды, забредая поцелуями чуть дальше дозволенной зоны. Просто оглаживает хрящ губами, а потом слышит громкий колеблющийся стон, от которого по мановению закипает кровь, а по телу поднимается возбуждение. Тут сейчас тоже становится жарко — они сидят совсем близко к чугунной батарее, аль-Хайтам — опираясь на нее спиной, Кавех — забравшись сверху на его бедра, и занимаются чем-то… Чем-то определённо непристойным. Кавех сжимает чужую рубашку в кулак со всей силы на которую только способен, а сам при этом ведет языком вдоль скулы и переходит на треугольную ямку уха, задевая пряди волос и забавно отплевываясь от них после. Это жутко расслабляюще — он выцеловывает каждый миллиметр кожи, будто читает мантру над святыней, жмется все плотнее и плотнее, крадет все свободное пространство, запирая их в тесной слитной позе. Он знает, как пробегают мурашки по чужим плечам, чувствует их своими прикосновениями. Из горла рвутся какие-то узловые выдохи, внутри, под солнечным сплетением, снова все скручивает мертвой петлей, только в этот раз не от голода, а от приятного осознания того, чем он занимается и с кем, от мыслей, что совершенно не тактильный человек под ним стонет и просит сделать еще одно поступательное движение, нашептывает, что хочет целоваться. Руки аль-Хайтама заползают под плотную ткань толстовки и пересчитывают ребра, он будто пытается спасти себя этим контактом, найти точку опоры при падении и остановить удушающее безумство. Выходит криво и косо, потому что из-за этих прикосновений Кавех лишь притирается сильнее и не перестает активнее поводить губами по нежной коже. Для аль-Хайтама все обостряется в разы, его будто мучают любовью со всех сторон, он может лишь считывать осязание и вдыхать чужой приглушенный запах, от которого невозможно уйти или отвернуться, который просто пропитывает все нутро целиком и полностью, наполняет собой и подбирается ближе к сердцу. Слегка возбуждает даже лишняя мысль о чужой тяжести на себе, которая кажется одновременно большой, как сверхновая, и легкой, как пуховое перо. Они прячутся от всего на свете в пыльной маленькой коробке и пытаются дорваться до чего-то, словно упускают тонкую нить прецедента. Но это совсем не так, понимает Кавех, когда сил на то, чтобы двигаться не остается и он просто успокаивается, укладываясь подбородком на плечо и горячо выдыхая в чужую шею. Все в порядке, не хочется так, не хочется сейчас. Торопиться абсолютно некуда, мысленно дополняет его аль-Хайтам. Занятия заканчиваются через полчаса, юноши выходят из здания и наступают на выбеленный гололед, — с утра вновь ударили морозы, — прежде чем пойти дальше через двор, держась за руки и перемежая между сплетенных пальцев остаточные крохи тепла. Осень окончательно сменяется зимой, декабрь клокочет холодным тяжелым воздухом, от которого стекленеют легкие и стынет светлое небо. Кавех чувствует, что ему хочется жить. Аль-Хайтам чувствует, что наконец-то полноценно слышит мир.