дорогой мой человек

      Чувство тревоги лишь нарастало: Ивар, обвешанный всевозможными вотчами, подсами, прочим хрен бы знал чем, на связи пребывал постоянно, а если молчал, то отвечать или не хотел, или не мог.       «Или не мог…» — Хмурая морщина вспорола лоб. В памяти всплыли уличные лотки с лимонными дольками и подозрительного вида устрицами.       Александр ускорил шаг, отказавшись от идеи прикупить на вечер чего-нибудь сухого и белого.       Ощущение неминуемого Апокалипсиса подтвердилось, стоило приложить ключ-карту к считывающему код приборчику, войти в номер.       В смежной с коридором ванной некоего господина истошно выкручивало наизнанку нутром. И, наверняка, устрицами раздора, будь те неладны. Желательно, чтобы за компанию и вредством, но это уже история из раздела «Фантастика». Здравствуй, Роберт, здравствуй, Хайнлайн. Гигер, голубчик, угомоните своего ксероморфа, я больше не могу это всё…       Александр стукнул костяшкой указательного о косяк:       — Тебе нехорошо? — Вопрос предельно идиотский, но и это прозвучало гораздо лучше, чем: «Я же говорил, зловредная твоя задница!», что вертелось сейчас на языке.       Из облицованной кафелем комнатки хлюпнули заложенным носом. Подавившись, закашлялись, и, вроде бы, испугались. Александр толкнул плечом дверь. Та, лязгнув в гнезде язычком, не поддалась.       — Не заходи! — Через силу и больно булькнули с другой стороны.       Вместо ответа он уже уверенно потащил ручку вниз.       — Не смей, твою мать!       Замок вновь непокорно скрежетнул: кто бы сомневался, что крокодил предусмотрительно закрылся перед тем, как рухнуть в объятья морепродуктовой интоксикации.       — Блядство… — Голос, которому по идее полагалось звучать грозно, сорвался на столь жалобную в нос ноту, что Александр пропустил «блядство» мимо ушей. Тем более, вездесущее это «блядство» вполне себе ёмко описывало как ситуация в целом, так и частное медвежье к ней отношение.       Опершись на косяк, он терпеливо начал:       — Ивар, выслушай меня пожалуйста. — Выждал паузу. — Ты сможешь? — Затолкал руку в карман джинс, нащупывая там многосоставной швейцарский нож.       — У нас есть два пути развития событий: либо я вызываю врача…       — В жопу врачей!!       Глаза сами возделись в милосердное небо: «Да кто бы сомневался?» дубль два. Вместо милосердного неба с потолка кисло и тёпленько светила лампочками люстра. Он втянул медленно воздух, так успокаиваясь, и проигнорировал вялые протестующие клокотания.       — … а потом выношу эту дверь ко всем собачьим чертям с ноги. Ты знаешь, я это умею. Либо ты открываешь её сам и мы постараемся решить проблему вместе, как взрослые люди.       После некоторых раздумий добавил:       — Если такое будет возможным. Экстрасорбом, ромашкой и минералкой. Выбор за тобой.       В ванной воцарилось вдумчивое молчание. Ивар явно боролся с собой, взвешивая «позор плюс разгром» или «позор плюс позор». Действо по накалу страстей соперничающее с древнеегипетским судом над душами усопших и в разной степени грешных.       — Ну так? — Для ускорения работы чужих мыслительных шестеренок Александр вновь дёрнул за ручку. Ивар пару раз тыкнул по кнопке слива, гортанно и горестно всхлипнул:       — В жопу врачей, — приняв неизбежное.       — Полагаю, это второй вариант?       — Выноси её на хрен. Я не смогу достать до закрутки. — Из-за двери донёсся судорожный дребезг и новое «блядство». На этот раз — почему-то неожиданно «сучье», что бы это ни значило. Цветочки-плафончики и взгляд Александра встретились снова: больше сквернословия его убивало только сквернословие кривое и крокодилово.       — Как мне плохо… — Теперь Ивар сражался с бачком, отказываясь признавать факт того, что вода в нём закончилась.       — Минуту. — Зашумел кран. — Дай мне минуту.       Далее в ванной наскоро плескались и, полоща горло, хлюпали. Александр, тем временем, аккуратно выкручивал винты одной из швейцарских насадок своего швейцарского ножа.       В ванной комнате ему предстало нечто, очень похожее на Смерть Марата, выполненную в кислятине и мокрых комканных полотенцах. И, вероятнее всего, руками автора под приличным таким количеством скоростей.       Скверного лягушачьего цвета Ивар сидел, облокотившись о фаянс, и уже нисколько не заботился тем, что рука его по локоть уходит в белое сантехническое нутро. Волосы и мокрая футболка липли к коже. Лицо ввалилось, обозначив контуры черепа, вычернив синяки под глазами и острые заломы мимички. Воспалённые красные глаза, воспалённые красные ноздри, воспалённые красные губы в мелкую, наверняка очень болезненную и тоже красную, трещину.       Весь он был тотально, полностью, целиком больным и несчастным. И вмёрзшим до тряски в холодный кафельный пол.

***

      Где-то на пятый вынос туда-обратно-в уборную крокодилова тела поясницу неприятно кольнуло. Следом грянуло осознание: если бы не любовь к становой тяге, его позвоночник имел бы все шансы вывалиться, пристукнув косточкой копчика о ковролин.

***

      — Тебе ведь пришлось отказаться от дела?       Александр неопределённо пожал свободным плечом, без интереса вглядываясь в мордобитие на экране. За окнами светало и спать хотелось истерически. Спать, а не вот это вот всё с мокрыми футболками и аптечной ромашкой.       Ивар вздохнул:       — Прости меня, заботливый Большой Медведь, — сложился клубком, по очереди подтащив колени ближе к себе. Сделал это постбольничным способом, когда ноги ещё не слушались, и ему приходилось хвататься на ткань штанин и тянуть:       — Я всё испортил. — и еле слышно ему в предплечье добавил:       — Как обычно.       — Ну… — от таких неожиданных нежностей Александр сперва потерялся:       «Ты, значится, умеешь извиняться?»       Последняя тихо муркнувшая фраза и вовсе не зацепилась за разум, вымотанный ночным бдением.       — Не могу отрицать, но ничего страшного не произошло. Просто придётся приехать сюда ещё раз. Заказчица согласилась переждать мой желудочный грипп.       Ивар повернул голову, очень зубасто улыбнулся:       — Твой?       Приподнимаясь на локте, Александр кивнул:       — Мой. Не буду же я рассказывать клиентке про замок и отравившегося тебя, — потянулся к виску с желанием оставить там поцелуй и заодно убедиться, что жар окончательно спал:       — Или ты настаиваешь, чтобы история про устричную катастрофу стала достоянием общественности?       Он замер, внимательно вслушиваясь в температуру кожи. Прикрыл глаза. И как-то слегка там задержался.       Сперва Ивар отдал ему свой висок, потом ухо, потом острый и слегка шелушащийся сейчас кончик носа — на том, не удержавшись, довольно прифыркнул и очень по-звериному повёл ноздрями. Сам приподнялся за очередным поцелуем, распахнув губы и явно вошёл во вкус. Развернулся. Настойчиво нажал на плечо, опрокидывая Александра спиной на матрац и уже изготовится перебросить через него ногу, но замер. Сложился обратно на перекомканную за ночь постель:       — Ты ведь мерил мне температуру сейчас? — улыбка медленно потухла, всосалась в лицо словно пена в посудную губку.       — Знаешь, Медведь… — Ивар замялся, рассеянно жуя щеку и будто решаясь.       — Завтра годовщина.       «С родительской свадьбы?» — чуть было не ляпнул Александр аккурат перед тем, как в его мозгу громко щёлкнуло, и пазл сошёлся деталями. На законные места встало всё: и настойчивое нежелание оставаться одному в лофте, и повышенная зловредность на нервозности мешанная. Даже клятая Милочка с якобы пережаренным кофе.       — Два года как, — прошелестел крокодил вникуда и отвернулся. Уткнулся в бок тёплой спиной. Натянул одеяло, спрятавшись в нём по подбородок:       — С фуры. Да ты и так знаешь. Может, побольше моего, — тут грудь его дёрнулась коротко, и Ивар пугающе высоко хохотнул:       — Я был тогда занят, — хлопнул себя раскрытой ладонью в бедро:       — Слегка умирал. Разлагался на плесень и клюквенные сорбеты, — с силой хлопнул, и больно скривил губы.       Потом зевнул:       — Спать хочу, — и заслонился от мира веками, всё ещё розоватыми и припухшими после болезни.