To possess

Неестественно белый стерильный свет фонарика брызгами расходился по шатру. Падал он и на раскладушку, почти опрокинувшуюся, и на свалившийся на застеленную тонким зелёным заменяющим пол ковровым покрытием землю матрас. Федя не шевелился, только смотрел вверх. Ярко, впрочем недостаточно, чтобы слепило. Но все равно он время от времени моргал, когда становилось слишком ярко. – Ударь меня. Сильнее. Причини мне больше боли, чем я причиняю тебе, – шёпот, горячий и обжигающий. Колины светлые волосы щекотали шею, почти подметали пол. Тогда он, сам не понимая зачем, тянулся и поднимал их, перебирал пальцами, пусть и не имело смысла – они оба все равно лежали поперек матраса, его китель из плотной и неподатливой ткани задрался, и он ощущал холод позвоночником. На чужом лице видны почти высохшие дорожки от слёз, но плакал парень слишком долго и уже успел успокоиться. В ушах до сих пор звучит чужой смех. Смех, слёзы. В голове всё перемешалось. Плечо немного тянуло, по шее постепенно расползалось онемение, но боль привычно приглушенная, а значит несильная. Федя задумчиво посмотрел на Колю и провёл ногтями по его щеке – впрочем, знал, что почти не чувствуется – слишком дурацкая у него привычка грызть ногти и кусать пальцы. Несколько отросших только царапнули кожу меж прямых прядок и всё. Тонкие губы дрогнули в улыбке. Коля вообще легко улыбается всегда. А после его губы дернулись, искаженно, зло, и выражение его лица сразу стало иным. Неправильным. Федя не знал, какое верно слово подобрать, но различать умел, по долгому опыту общения. Потому мягко обхватил его лицо ладонями, все ещё немного липкими от собственной крови. – Меня это не волнует, ты же знаешь, – мягко отозвался он. – Я просто не хочу, чтобы ты на меня злился, и если ты разозлишься, то мы поссоримся, а если поссоримся, то… – логическую цепочку Федя перестал отслеживать на второй или третьей фразе. Радужки разноцветных глаз помутнели, в них словно мелькало нечто, чего он не понимал. Нечто, что ему (не) нравилось. Девять букв, восемь звуков. Не так давно он припомнил это слово, прозвучавшее в одном из разговоров, не должных состояться. Не то, чтобы он не слышал о нем раньше. Всё нужно знать. Скорее не задумывался вглубь касательно собственных отношений с людьми, как и всегда. – Мы не ссоримся, – легко оборвал он его цепь рассуждений. – Разве ты помнишь, чтобы именно на тебя злился когда-нибудь? – Но если разозлишься? – от детского упрямства на его лице Федя даже улыбнулся. Он уже не знал, как его убедить, что никуда не денется. Кроме как умрет, разве что. Но Коля упрямо продолжать беспокоиться из-за какой-то ерунды. – Тогда и поймёшь. Ты же видел пару раз, когда я выходил из себя, – палец прошёлся по чужим губам, скользнул меж них, чтобы упереться в зубы. – Ну же, расслабься. Коля выдохнул. Успокаивался он медленно – внутрь, в его голову, можно было заглянуть в таких случаях. Палец скользнул в рот. Он его укусил резко. И до боли. Ожидаемо-непредсказуемо. Крови немного, но Федя знал, что она есть. Видимо, солёный вкус привел Колю в чувства, и он резко отпрянул, испуганный и обескураженный. Вперед-назад, словно маятник без часов. Снова потянулся к нему, словно к чему-то единственному, способному помочь. Стиснул плечи и вжал в матрас с такой силой, что остались синяки. – Почему ты не сделаешь, что я прошу? – он нависал над ним, несколько прядок щекотали теперь уже его лицо. Федя знал, что он боится. Безумие и страх постоянно сменяли друг друга, словно кадры. – Я делаю тебе больно. Почему ты даже не злишься на меня? Почему всегда так смотришь? Щеку обжёг удар. Он не возражал. Только смотрел на него безмятежным взглядом. – Ты же обещал, что мы всегда будем друзьями, правда? Ты обещал! – Я выполняю обещание. И я рядом, – тихо возразил он. Федя не знал, что может ещё ему ответить. Его всегда охватывало оцепенение, лёгкое непонимание, незнание, что делать, когда это все касалось личных взаимодействий. Наверное, это называлось «растерянность». Игра «выбери эмоцию и не ошибись». Игра «пойми другого, прочитай его как открытую книгу и никогда не ошибайся». К сожалению, здесь даже он порой совершал промашки. Но сейчас он знал. Видел в искаженных чертах ожидание, оно сквозило молящим жгучим отчаянием. Федя поймал его руку, крепко сжал узкое запястье так, что останутся синяки, и резко потянул на себя, чтобы оттолкнуть и ударить его в живот. В последний момент Коля подставил портал. Он сориентировался, вывернулся и перекатился вбок. Черная походная кружка угодила в точности туда, где он только что лежал. Несколько мгновений. Федя знал, что может оказаться возле выхода. Но этого не сделал. Крутанулся на каблуках и поймал занесенную для удара руку. Они вместе покатились по земле. Острые колени сжали бёдра, а тонкие пальцы – его шею. Дыхание перехватило. Одно бесконечно долгое мгновение. Дальше ждать нельзя. Сильный – пока он ещё может – удар ребром ладони ему под ребра, доля секунды, и вот он уже опрокинул его на спину. И врезал носком под ребра. Сейчас он не в ботинках, так что это гораздо слабее, чем могло бы быть. – Ты хочешь контролировать меня или чтобы тебя контролировали? – с земли донеслось сперва шипение, потом едва сдерживаемые всхлипы, но Федя не обращал внимания, а просто продолжал. – Я дам тебе чего ты хочешь, но я должен понимать. Федя совершенно упустил момент, когда из портала позади вынырнули руки и резко дёрнули его назад. Он едва удержал рефлекс использовать способность, но привычно сгруппировался. Головой он почти ударился о дугу раскладушки – волосы скользнули по ней. Холодно. – Ты говоришь – должен понять и должен понять! – сперва удар пришелся по лицу, а после в его плечи вцепились и его затрясли, словно тряпичную куклу. – Но разве я не говорил, что просто очень боюсь тебя потерять? В этой дурацкой войне, куда тебя втянули. В этой дурацкой войне, куда я не хотел вступать. Почему мы просто не убежим? Почему нельзя просто все прекратить? Почему нельзя не… Федя пытался его слушать, но знал, что услышит наперёд. Знал, что не сможет ему ответить. Не сможет дать ему то, что он желает. Мира, который он так хочет видеть, не существует. Не ошибайся. И понимай других. Это всё, чего от тебя требуется. То единственное, что ты можешь сделать. Не ошибайся. Голова закружилась. Он резко дёрнулся и залепил ему пощёчину. Коля ошарашенно замер, и он мягко подался вперёд, прислонился своим лбом к его и приложил палец к его губам. Также просто, как и всегда – он сильно распаляется, но можно заставить его остановиться. Тонкие светлые брови сошлись на переносице. Взгляд разноцветных глаз прояснился – сперва остановился на его лице, после на следах укуса, явно видимых на пальце. – Я сделал тебе больно, – пробормотал он. – Я уже говорил, что это неважно, – поправил его Федя. Теперь уже парня затрясло, и он перехватил его запястья одной рукой, а другой – удержал за подбородок. – Смотри на меня. Все в порядке. Я тоже сделал тебе больно. Разве не так? Коля уткнулся носом ему в плечо. Его колотило, и рукой парень цеплялся за его китель. Тот и без того съехал, а учитывая, как Коля дёргает, уже пуговицы полетели. – Я сделал тебе больно. Я виноват, – бормотал он сквозь всхлипывания. Теперь уже понятно: он совершил ошибку. Нужно её исправить. Внутри что-то жглось и переливалось, но Федя не знал названия этому чувству. Если это действительно оно. Чувство. Перекатить слово на языке, прежде чем принять решение. Он плотнее ухватил его за запястье, резко дёрнул на себя и поцеловал. Чужое тепло казалось почти обжигающим, и на мгновение это его дезориентировало. Коля перехватил инициативу, и Федя не возражал. По крайней мере, теперь не было слёз. Слезы – не лучшая реакция. Опять матрас, опять, почти иронично, поперёк. – Ты правда не сердишься на меня? – Нет, – Федя покачал головой, отчего головой пришлось снова по тому же покрытию, которое после их возни давно обнажило половину земли в шатре, но ни одного из них это сейчас не беспокоило. Он не улыбался и не пытался играть. Только не сейчас. Коля совершенно серьёзно вглядывался в его лицо, пытаясь рассмотреть в нём что-то. Если бы Федя знал, что именно может ему дать, то сделал бы всё возможное. – Я не могу на тебя злиться. – Почему нет? – голос переливается всеми оттенками любопытства. Странно задавать такие вопросы, когда губы касаются свежих синяков, по ним проходится горячий язык, но Федя не стал говорить это вслух. Он усвоил одну простую вещь: если смысла не существует для него, он есть для кого-то другого. Не стоит мешать людям верить в то, что они хотят. Есть важные вещи, которые он, наверное, понять попросту не способен. – Потому что это ты, – не задумываясь, ответил он. Здесь не было лжи. Он старался подбирать слова, но никогда не знал, когда скажет то, что может его ранить. – Это всего лишь действия. Они не могут сделать мне больно. Он выдохнул, когда Коля снова и снова касался синяков. От этого вспышками расходилась боль и тут же гасла. На мгновение возникла ассоциация о фейерверках или бенгальских огнях. – А если бы был не я, ты бы злился? – продолжал упираться парень. – Я бы не с тобой разговаривал. И находился бы не в такой ситуации, – Федя прикрыл глаза. В такие моменты пытающийся его запутать Коля правда казался милым. Пришлось порыться в памяти, чтобы найти слово из словаря. Они проводили немало времени, листая толковый словарь в его особняке. – Тогда ладно, – недоверчиво потянул парень. И неожиданно замер. Федя знал, чему это может предшествовать, потому резко сел, ухватил его за руку и прижался в поцелуе к его ладони. Коля широко улыбался и шевелил губами, разговаривая сам с собой. Едва Федя его обнял, он вздрогнул. – Спасибо. Ты обещал. Не позволишь им дотрагиваться, верно? Это они сказали. Я не виноват, что так сделал. Когда я сделал больно, то была не моя вина, – он замотал головой, – и его улыбка стала ещё шире, и уголки губ как-то дёргались. – Но ты же меня знаешь, поэтому не сомневался во мне с самого начала. Он потянулся за поцелуем, и Федя дал ему то, чего он хочет. Потянулся к его плечам, провел ладонями по лопаткам. Коля хихикнул. – Они говорят, у меня растут крылья. Я их вижу в зеркале. Я знаю, когда-нибудь, мы сможем улететь вместе. Куда-нибудь очень далеко. Туда, где никого не будет. Ни других людей, ни войны. Совершенно ничего. Пустота. Даже того, что я сейчас вижу. Оно светится. Полыхает, – он тихо рассмеялся, и Федя молча закрыл его глаза ладонями, сдвинув пальцы, плотно, чтобы погрузить его в темноту. – Больше не увидишь, потому что я рядом, – тихо произнес он. Коля вцепился ногтями в его запястья с такой силой, словно пытался разодрать кожу в кровь. – Отпусти его, – заговорил он не-своим голосом. – Он тебя ненавидит. Ты лжец. Ты ублюдок. Тварь. – Предатель, – повторил он, имитируя теперь детский голос. – Ты нарушил своё обещание. Ты его бросил. Скажешь не так? Какое ты имеешь право находиться сейчас здесь и разговаривать с нами? – Отдай его нам. Как и всегда, он нужен только нам, не тебе. Ты всегда лишь лжешь. Ты и все твои обещания. Не мешай. Ненавидим. Коля сидел неподвижно, лишь пару раз качнулся из стороны в сторону. Под ладонями Федя чувствовал его слёзы, горячие, куда горячее его кожи. Они жгли куда сильнее чем слова и, наверное, чем собственные мысли. – Я не собираюсь его бросать, – возразил он негромко. Такой спор происходил не раз и не два. Не всегда при подобных обстоятельствах. Иногда ему приходилось ловить Колю посреди улицы. Тот нередко разговаривал сам с собой разными голосами и не реагировал на происходящее. Чаще парень рассказывал о «них» Феде, причем происходило это нередко, с детства ещё, и сам Коля их боялся и не любил. Куда реже сами «они» изъявляли желание пообщаться с Федей лично. – Лжец. – Предатель. – Ублюдок. Федя слушал льющийся на его голову поток ругани, не убирая ладоней от чужого лица. Внутри, в животе, скрутилась тяжесть. Они никогда его не любили, но смирились с его присутствием. В чём-то это даже спасало Колю от них. Если «они» так разошлись, значит сейчас Федя действительно сделал что-то не так. Однако он не мог понять что именно. – Убирайтесь все, – произнёс он холодно. – Я повторяю: я здесь. Коля, ты меня слышишь? Это я. Я рядом. Он убрал руки от его лица, но отчего-то ему казалось, будто они холоднее обычного. Слёзы холодные? Нет, слёзы могут быть холодными и впиваться в кожу, словно маленькие льдинки? Все это совершенно невозможно, но отчего он так чувствует. Разноцветные глаза казались тусклыми и остекленевшими, и когда Федя его крепко обнял, парень только механически повторил жест. Секунды тянулись одна за другой протяжно. Федя отсчитывал их, как секундомер и слышал бормотание себе на ухо. Коля с «ними» разговаривал, но совсем неразборчиво, невнятно. Секунда – стук сердца. Нет. Что-то из них всегда немного быстрее. Мысли путались, но Федя не мог найти причину собственных реакций. – Я обещал тебе. Пожалуйста, Коль, – его голос обрывается, потому что осознание приходит неожиданно. Впрочем, любое осознание так делает. Он знал, что не имел права давать никаких обещаний. Никому из них. Возможно, в этом все и дело. Поэтому он чувствовал что-то внутри – сердце ускоряло темп и колотилось так судорожно. Время тянулось вязкой патокой. Оно долгое, и он едва не сбивается со счёта, к которому себя сейчас принуждает, чтобы не отвлекаться. Тихий чужой шёпот на грани слышимости – чей именно? Не совершать ошибок. Но что такое ошибка? Что такое правильная реакция, а что такое неправильная? По части работы он легко мог определиться, но когда дело доходило до тех, чья реакция должна была иметь для него хоть какой-то вес, он не всегда понимал, что делать. Холодно. …Или жарко? Коля отстранился и посмотрел на Федю осмысленным взглядом. Дотронулся до его щеки, провёл линию до бровей, после до скулы, коснулся его губ. – Ты все ещё здесь, – непривычно задумчиво. – Да, – коротко ответил он. – Я счастлив. Самый счастливый человек на земле, – Коля стиснул его в объятиях так, что плечо снова занемело, и Федя устало подумал, что снова придётся идти к Грину и придумывать какую-нибудь неубедительную отговорку. – Они все мне врут, а не ты. Ты всегда рядом и никогда меня не бросишь. Он смотрел на него с таким восторгом и воодушевлением, что в груди, где-то внутри, заболело. Не там, куда четвертью часа или ранее, пришёлся удар. Боль иного рода. Так, наверное, иногда происходит. Федя упёрся подушечками пальцев ему в грудь и медленно кивнул. – Конечно. Поэтому не переживай. – Ой. Твоё лицо. Слушай, ты весь в синяках. Что-то случилось?! – Ну, мы же на войне. Сложно здесь оказаться целиком невредимым, – Федя усмехнулся. Он знал, что, скорее всего, он снова всё вспомнит. И поймёт. Коля может казаться легкомысленным, но он совсем не дурак. Голоса его запутали. Чудо, что он ещё не обрушил им на головы шатёр. Иногда разговоры с ними происходили очень шумно. Коля подозрительно на него смотрел, прищурившись. Не поверил. Явно что-то подозревает. – Ты мне не говоришь правду. Что ты… Федя не позволил ему договорить, как и как следует осмотреться в шатре. – Ты слишком любопытный, Гоголь-кун, – он решил сыграть. Почему бы сейчас не попробовать поставить на затянувшийся фарс. В конце концов, пока он не вспомнит и снова не расстроится, у них есть время – час, несколько часов, возможно, даже, дней. А время стоит использовать рационально. Коля закатил глаза. – Дос-кун, я… эй, что ты делаешь?! Федя поднялся на ноги и отключил фонарик. Ночью, в кромешной темноте, когда весь лагерь спал, они могли полагаться только на прикосновения. Федя наощупь отыскал его и прикрыл ладонью рот. – Нахожусь рядом. Ты возражаешь? Коля хихикнул и неловко коснулся губами его щеки, что в темноте было непростой задачей. Возможно, хотел он другого, но получилось только так. – Ты ведёшь себя странно. Точно ничего не случилось? Федя потрепал пальцами его по волосам, крепче притянул к себе. Теперь он хотя бы мог разделить тепло на холодно снова и точно знал, что сейчас испытывает именно первое. – Ничего. Пожалуй, он дождётся, пока тот уснет, а потом подговорит Максима помочь тут убраться. Возможно, есть очень маленький шанс, что Коля не вспомнит. Пару раз такое все же случалось. Кто мешает ему попытаться, в конце концов? Попробовать ради тех эмоций, которые он не понимает? Ради того, чтобы человек не испытывал боли по причинам, которых он не способен выявить из-за собственной дисфункциональности? Интересно, его причину назвали бы жалкой? Или его бы поняли? Однако одно он знал точно: есть вещи, которые должны быть сделаны, вне зависимости от того, осознаёт он сам причины, и каковы будут последствия. Он ощутил на своей шее тяжёлое дыхание, после смешок в ухо и лёгкий шутливый укус чуть ниже подбородка. – Спасибо. – Тебе не за что меня благодарить. – А я благодарю. Не знаю, но чувствую, что так нужно, – голос стал чуть тише. Коля завозился, и им пришлось потратить ещё какое-то время, он на него навалился, прежде чем их губы снова встретились. Коля просто привалился к его боку, и их пальцы переплелись. Одной рукой он его обнимал, другой держал за вторую, словно боялся, будто Федя куда-то исчезнет за остаток ночи. – Ты же не уйдёшь? – прошептал вдруг парень. – Никуда, – опроверг Федя его опасения. Они некоторое время лежали неподвижно, и Федя прислушивался к чужому дыханию, пока оно не выровнялась. Ладонь уже вспотела, но он все равно не шевелился, пусть и успел продрогнуть – лежали они на матрасе не ровно. Слова не нужны – достаточно чужих эмоций, чтобы понимать суть. Мира, который он хочет видеть, действительно не существует. Федя аккуратно высвободил руку – Коля не проснулся – и вцепился зубами в собственный палец. Небо, которое он желает, объято пламенем. Укусы становились сильнее, по мере того, как жесткое неприятное ощущение росло в теле, и он пытался сдерживать дискомфорт в животе, иллюзорное ощущение, как выкручивают суставы. Но он может попробовать. Может подарить ему мимолётную иллюзию. Он вцепился зубами себе в ладонь до крови. Соленый вкус и привычный железисто-стальной запах привёл его в чувство. Отрезвил. Даже если потом у них не останется ни мимолётного следа, ни малейшей дымки. Он обвёл губы языком, слизывая кровь медленно. В темноте шатра он смотрел в потолок пустыми глазами и улыбался. Когда Коля заерзал, пытаясь найти его руку, он торопливо её облизал, прежде чем позволить чужим пальцам снова сжать его собственные. Если для этого достаточно просто быть рядом, то он так и сделает.