Тьма

      Однажды, Бруно отчётливо помнил, он закрыл глаза и открыл их в другом мире. Там всё было наоборот.       Там лето было коротким, а холода бесконечно длинными.       Там города были большими, а люди неприветливыми и мрачными.       Там в школах рассказывали про людей со странными фамилиями вроде Циалковского и Лобачевского.       Там о магии писали книжки и снимали фильмы.       Там христианство не играло никакой роли.       Там мальчишки и девчонки играли в «наших и немцев», дружили и враждовали районами, ездили по лагерям и ходили в походы.       Там у Бруно были и папа, и мама. А ещё друзья. Много друзей – по компании на город. А городов тех из-за службы отца семья сменила с десяток.       Там у Бруно тоже же были сёстры. Не тройняшки, как до этого, а настоящие старшие сёстры. Умница – Юля("Джули" иногда подсказывала память) и красотка Нино.       Бруно не был Бруно в другом мире. Его звали Дато. Это было красивое южное имя. А ещё он не был пророком, не нёс на плечах груз гнетущего будущего, но всё ещё должен был служить на благо чего-то, вроде Родины. Так повторял отец.       Папа у Дато был строгим и немного печальным. Но это был тот, кого у Бруно никогда не было. И всяких раз открывая глаза в Энканто, младший из тройняшек Мадригаль горько вздыхал и ждал ночи, когда можно снова посмотреть не своими глазами на бесконечно далёкую мечту. Ещё у Дато была мама. У Бруно тоже была Альма, но мама любила Дато совсем по-другому. Она целовала его на ночь, даже когда тот стал щетинистым подростком, она читала все его рассказы, даже если они были очень плохими, она хвалила его за любые, даже самые маленькие достижения. Папа этого не делал, но и не важно. Папа ждал большего.       Однажды Бруно закрыл глаза, и увидел, как папа ставит перед Дато выбор. В том мире он мог решить, кем быть пусть даже и среди военных. В день, после этого сна Бруно напился с мальчишками Монтана.       – У меня никогда не будет выбора, – повторял он раз за разом, глоток за глотком.       Чем чаще младшему из тройняшек Мадригаль снился Дато, тем хуже казалась собственная жизнь. Бруно пытался имитировать выбор, каждый месяц меняя подружек, но невесту все равно за него выбирала мама. Он искал свой путь, вылавливая хорошее в будущем, но благодарили его только за плохое. Никто не был доволен, когда пророк Энканто портил приятные сюрпризы будущего. Бруно просто не позволяли быть собой.       Дато перестал писать рассказы где-то в восемнадцать лет. В военном училище не было на это времени. Зато он получил небо, железную птицу и воздух в крыльях. Конечно, Бруно понимал концепцию полетов и видел чужими глазами самолёты, но в другом мире остался таким же неисправимым романтиком и вместо аббревиатур назвал МИГи ястребами, а СУшки ласточками.       Мама не выбирала Дато невест. Перед ним не ставили хорошенькую Марию Сальварес, покровительственно кивая головой. Дурочка и простушка, она не ощущала себя племенной кобылой на базаре. Другой Бруно не стал повинен в побеге и смерти Беатриче Филиппе, что хотела замуж за художника Александра Морено.       Дато никогда не хотел жениться. Как и Бруно, в череде бесконечных красавиц, он не останавливался ни на ком больше чем на месяц пока… Пока не остановился вообще.       Она появилась словно из ниоткуда тёмным омутом, ускользающий от взора Бруно. Как помехи в радиоэфире, говорила она что-то, неразличимое для его уха.       “Тьма,” – решил младший из тройняшек Мадригаль и попытался заглянуть в будущее другого себя.       – Омут мне понравился больше, – прошелестел из песка ответ.       – Отпусти его, – предложил Бруно, прочистив горло.       – Отпусти его, – вернула просьбу бездонная чёрная дыра и потянулась к нему длинным холодным щупальцем.       Тогда его швырнуло из собственного купола на стену с удивительной силой. Словно волной прибило к берегу.       Они противостояли недолго. Бруно пытался вымарать её из жизни другого себя, Тьма разводила их миры всё на большие промежутки времени. В конце концов она победила и забрала немного выбора у Дато. Отняла небо, свободу, признание отца. А ещё, Бруно показалось, омут поселился у него в душе. Мерзкий, склизкий.       – Как я сам, – сказал потоку своей комнаты младший из тройняшек Мадригаль после свадьбы сестры. – Плохой вестник добра, хороший гонец горя. Синяя борода. Мамино разочарование.              Однажды Бруно открыл глаза и обнаружил на руках у Дато младенца. Он не знал, удивляться этому, ужасаться или радоваться. Ускользающая тень абсолютно точно улыбнулась его душевным метаниям и приободрила.       Девочку назвали странным именем Людмила, но Бруно все повторял чужими губами:       – Лулу, моя Лулу, – а потом проснулся опустошенным. Никто никогда не посмотрит на него такими же глазами, как девочка во сне.       Вскоре, правда, Пепа разродилась Долорес, и кошки на душе перестали так противно скрести. Но пустота в груди становилась все больше и темнее.       У Дато было много детей. Жена его, тьма вездесущая, как и предсказала, была на сносях трижды. Первый раз она принесла из роддома тихую Лулу, второй раз малышку Лизу, а третий…       – Мирабель, – прошептал Бруно чужими губами, и вечно ускользающий тёмный омут недовольно хохотнул.       – Это имя уже занято здесь. Но я согласна. Она чудо. Она дар. Наш дар… Дарья… И? – она подняла еще одного младенца, близнеца.       – Ми… – попытался предложить Бруно. – Ка… – "Камило" хотел сказать он.       – Мика… – согласилась тьма.       Бруно вздохнул и проснулся. В тот день, да и всю неделю после он не выходил из башни.       В жизни самого Бруно было не так много радостей после того, как тьма перестала с ним “воевать”. И все они крутились вокруг племянников так болезненно напоминающих “не его” детей. Бруно обожал, как свою, скромную Долорес, не чаял души в милашке Луизе, не отрывался от весельчака Камило и просто потерял голову от Мирабель.       Ах, Мирабель, его Мирабель. Его радость, его счастье, его маленькая бабочка.       – Бабочка – плохое сравнение, – прошелестела тьма и первый раз посмотрела на Бруно синими глазами.       – П-почему, – поперхнулся он.       – Мало живут. Вы все бабочки, – прожурчала она.              В ночь после церемонии Мирабель Бруно приснилась синеглазая ведьма. Красивая, с кудрявыми волосами, суровым взглядом, босая, в чёрном льняном платье и бурой медвежьей шубе. Она сидела на снегу у большого костра и кидала в огонь травинки.       Рядом с ней лежала изогнутая палка. "Коромысло," – подсказал Дато в голове Бруно. По двум краям от него стояли ведра: одно с водой, другое с песком.       – Моя магия, твоя магия. Твоя магия, моя магия. Распорядись этим даром как следует, – чётко проговорила она и бросила в костёр еловую ветку.       – Что будет?       – Ты пророк – загляни в будущее.       Бруно поджал губы. “Ель, – напомнил Дато, – растение вечнозелёное… Загробное.”       Ведьма цокнула языком и поднялась:       – Перепиши поход к матери, – она высыпала песок в огонь, – ведь ты Бруно. Что не скажешь, не к добру укажешь, – и залила всё вокруг.              – Мирабель, – прокричала на весь дом Джульетта. – Мирабель!       Бруно подскочил как ошпаренный.       Их подслушали? Она услышала? Её похитили? Глупая мысль… Идиот, что он наделал. Зачем он сделал это предсказание, зачем отнёс матери, зачем что-то сказал?       Бруно бросился в город. Где-то там на ночных улицах блуждала его племянница, его дар. Его подарок судьбы. Одна в темноте. Она точно сбежала сама. Подслушала его разговор с матерью. Испугалась. Не к добру всё это. Говорила тьма. Или не она тьма, а он тьма.       Чутьё вело его по закоулкам между домами каким-то неведомым, странным путем.       – Колдун, – услышал Бруно на площади перед закрытой пекарней-кофейней.       Джузеппе Петрокки вырос перед ним на едва качающихся ногах, опираясь на старую бочку-столик.       – Колдун! Проклял родную племянницу!       – Будет тебе, – шикнул кто-то.       – Колдун, всё хорошее портишь! – Петрокки ливанул в младшего из тройняшек Мадригаль чем-то со стола, и Бруно почувствовал запах лампадного масла. – Ведьме ведьмина смерть! – добавил Джузеппе, кинув зажжённую спичку.       Словно бабочки языки пламени вспыхнули к ногам и одежде Бруно, и он бы вскрикнул от боли, когда пламя облизал ему кожу, если бы Мирабель не метнулась из тени к старому глупому Джузеппе. Младший из тройняшек Мадригаль кричал не от боли, а от ужаса, когда пьяный Петрокки, толкнул от неожиданности рукой маленькую Мирабель, личное чудо Бруно, на ограду вокруг пекарни. Острую ограду. Сломанную ограду.       Бруно увидел красный цветок на красивом белом платье, вздрогнул, хрипнул и услышал:       – Моя магия сегодня твоя магия.       Капли воды оторвались от стенок стаканов, вырвались из гнилого дыхания Петрокки, осушили облака. Да и сам Джузеппе распался на песок и капли. Капли стали туманом. Медленно подойдя к Мирабель, Бруно понял её на руки, закрыл глаза и открыл их уже в другом мире.       Дарья в весёлом ситцевом платьице спала у него на руках. Он принёс её с какого-то праздника домой. Мика сопел рядом на руках у той, кого он никак не мог увидеть. Синеглазой ведьмы.       Здесь все были живы.       Он останется здесь.       А там… Там будет только туман и смерть. Бабочки живут недолго. Они умрут во тьме.