Навсегда, или что-то вроде того

Её глаза зеленые. Острый, блестящий, оливково-зеленый. Золотые блики скачут в радужке глаз, сверкающей в ярком солнечном свете раннего утра. Длинные, густые, пепельного цвета ресницы мягко трепещут, когда она просыпается, её глаза расфокусированы, пока она медленно приходит в сознание. Шёлковые простыни обнимают плавные изгибы ее подтянутого тела. Нежно-голубая ткань образует мягкие волны на её талии. Она непостижимо красива вот так, в своем естественном виде. Редко можно увидеть её — могучего стратега и гениального изобретателя — обнаженной и беззащитной, скрытой от всего мира. Редкое зрелище. Ценное для него. — Ты пялишься. Её розовые мягкие губы изогнулись в лёгкой улыбке. Они сухие, ещё слегка потрескавшиеся от сна. — А если и так? Его собственный голос звучит грубо, низко, но слишком мягко, даже в такой ранний час. Её улыбка становится шире. Он нарисовал бы ее, если бы мог. Если бы он был способен запечатлеть такую ​​неземную красоту. Если бы его руки были созданы для того, чтобы держать кисть, а не копьё. Он нарисовал бы её тысячи раз на тысячах полотен. После чего он бы сжёг их все, потому что она только его. — Я не буду тебя останавливать, — бормочет она. — Я тоже не могу оторвать от тебя глаз. Они лежат лицом друг к другу на этой шикарной кровати королевских размеров. Простыни накрывают их лишь до талий, их ноги переплетаются под прохладным шёлком. Здесь, высоко над золотой землей Ли Юэ, они неприкасаемы. Заоблачный предел — это место, невидимое и не известное ни людям, ни богам — убежище в мире войны. Он садится, позволяя простыни упасть с его тела. Он не упускает из виду, как её взгляд задерживается на его теле, и она не пытается скрыть, как ее глаза скользят по его точёному прессу, его бедрам, когда он приближается к ней. — Иногда мне кажется, что ты наложила на меня проклятие, любовь моя. Она садится, повторяя его движения, подогнув ноги под себя, наклонившись вперед и поддерживая свой вес одной рукой. Другая рука вытягивается вперёд, тонкие пальцы хватают прядь волос, соскользнувшую с его плеча. Он перехватывает эту руку и подносит её к своим губам. — Я верю, что это ты околдовал меня. Его губы скользят по костяшкам её пальцев, едва касаясь тонких шрамов на них. И как он может быть не заворожён таким зрелищем? Солнце теперь высоко в небе, тонкие золотые лучи света как будто поддерживают их остров на уровне облаков. Солнце освещает её таким образом, что ни бог, ни смертный не могут отрицать её статус богини. Она настолько очаровательна и блестяща, что любое существо преклонится перед ней. Её длинные волосы пепельного цвета, шелковистые и густые, падают на плечи двумя водопадами, покрывая грудь и заканчиваясь у бедер. Его взгляд останавливается на руке, которую он держит в своей. На бледно-голубых татуировках, которые кружатся вокруг ее запястья, спускаясь по всей руке тонкими сложными узорами — мягко светящиеся чернила, которые, он знает, идут дальше на её спину. — Мы могли бы остаться здесь. Он опускает ее руку, переплетает их пальцы и нежно сжимает, когда говорит это. — Только ты и я. Навсегда. Слова слишком легко вылетают из его уст. Из уст человека, которому есть что терять. — Неужели? Её губы изгибаются в весёлой улыбке. — Навсегда — это, конечно, долго, любовь моя. Ты уверен, что я тебе не наскучу? Он хмурится в замешательстве, как бы в обиде надувая губы. — Я никогда не устану от тебя. Я буду жаждать тебя, пока земля не рухнет, а небо не упадет, и я не сделаю свой последний вздох. Я буду думать о тебе даже после. Она смеется тихим смехом, от которого он чувствует, что тает. — Я буду хотеть тебя всё так же. Он резко наклоняется вперёд, заглушая её смех страстным поцелуем.

***

— Нам нужно вернуться в деревню. Солнце давно уже высоко в небе, яркое и требовательное на пороге полудня. Его рука лениво рисует узоры на её талии, мягкая кожа успокаивает кончики его пальцев. — Нет, — он шепчет ей в волосы. — Не сегодня. — Для воина ты довольно ленив. Он тихо мычит в ответ. Как он вообще мог сформулировать это? Как он мог заставить её понять, какое влияние она на него оказывает? — У нас есть обязанности, которые нужно выполнить, любовь моя. Несмотря на её мягкие протесты, ему кажется, что она тоже не хочет вставать с постели. Она прижимается к нему так близко, что он может чувствовать её горячее дыхание, когда она говорит. — Насколько долго? , — спрашивает он. — Неужели мы проведем следующую тысячу лет, угождая прихотям смертных? Она вздыхает. — Нет, дорогой. Наше миссия лишь в том, чтобы направлять их, помогать им до тех пор, пока они не смогут помочь себе сами. Придёт день, когда они больше не будут в нас нуждаться. Он думает о смертных, которых они поклялись защищать, живущих простой жизнью в дюжине миль под ними. Не зная, насколько их жизни мимолетны. Не подозревая, насколько жестоко насилие, с которым он сталкивается ради них. Они не понимают и не могут понять ни глубины войны, ни глубины жизни. — Я сомневаюсь, что такие хрупкие существа когда-либо смогут жить без нашего руководства, дорогая. Она ёрзает с тихим стоном, её рука легко ударяет его по животу. — И я сомневаюсь, что ты когда-нибудь будешь менее суров к существам, которые просто более хрупкие, чем ты. Он быстро садится, отчего она с испуганным визгом падает обратно на матрас. Она убирает волосы с лица и сердито смотрит на него. — Я могу быть и злым, когда это необходимо, — огрызается он, довольно по-детски. Смех вырывается из её губ, когда она переворачивается на живот, демонстрируя подтянутые татуированные изгибы спины. — Что такое? — О, ты, конечно, ужасен. Великий воин-дракон, раздражённый небрежным замечанием своего любимого стратега. — Любимой жены, — он мгновенно поправляет его. — Так это ты у нас суровая, задираешь своего мужа. Она бессвязно мычит в подушки. Какое-то время они молчат. Он смотрит на облака, на отражающийся в них солнечный свет. — Что мы будем делать, когда всё это закончится? Этот вопрос идёт от неё через несколько минут, такой мягкий, что он даже не сразу понимает, о чём она. — Хм? — В конце. Его рука скользит по её спине, очерчивая татуировку в виде её истинной формы. Каждая точка, к которой он прикасается, светится ярче, всего лишь короткую секунду, и тускнеет, когда кончики пальцев перемещаются дальше. — Должен признаться, я не знаю, о чем ты говоришь. Она не смотрит на него. Она даже не двигается. В её голосе звучит странный, торжественный тон, которого он не узнаёт. — Когда наш долг будет выполнен. Его рука останавливается на её спине. Её заботит то, о чём он действительно не думал. Нет, он не считал, что они будут вечно руководить своим народом. Но что будет после? Что произойдёт, когда останется нечего защищать? Больше не с чем бороться? — Это не имеет значения, — наконец говорит он. Она всё равно не смотрит на него. — Мы будем здесь. Всегда. Теперь она поворачивается. И он понимает, почему она не показывала своего лица. В её глазах блестят слезы. И она знает, что он ненавидит видеть её слезы. Несмотря на то, что она плачет, она улыбается ему. — Ты и я навсегда? Как будто ей нужно спрашивать.

***

Две тысячи лет спустя глаза Чжун Ли резко распахиваются, его рука цепляется за шёлковые простыни. Яркий свет утреннего солнца струится в окно. Шум достигает его ушей: разговоры и смех, смешанные с суетой гавани снаружи. Его золотые глаза скользят по пространству рядом с ним, освещённому дневным светом. Чжун Ли улыбается. — Только ты и я, моя дорогая, — бормочет он в пустую комнату. — До моего последнего вздоха, и даже после него. Никакой бог не может наказать его за то, как он закрывает глаза и гонится за остатками жизни, которая ему больше не принадлежит. И никакой бог не может спасти его от голоса, эхом отдающегося в его голове — песни сирены, нежной и любящей, несущие его сквозь волны времени. Неприкасаемый. Недоступный. Только ты и я. Навсегда, в этой постели.