Щенячий взгляд

Пак Чимин влюбился стихийно, буйно, безудержно в возрасте двадцати четырех лет. До этого он никогда не испытывал подобных чувств, даже особых половых влечений. Несомненно, он занимался сексом, и не единожды, но исключительно ради интереса: чтобы узнать, посмотреть, что же прячется за ширмой тайн и перешёптываний, но нередко уходил разочарованный. С девушками ему везло так же часто, как сменялись сезоны в году (грех было жаловаться). В основном они всегда были чуть старше и нередко уже состояли в отношениях. Он понимал: это все не для него. Романтическая натура в нем медленно заворачивалась в полупрозрачный кокон из нереализовавшихся желаний и внутренних страстей; она забывалась медленно, как забываются ненужные номера телефонов и незначительные исторические даты. У Чимина была лишь одна взаимная и пылкая страсть с чтением. Особенно любим был Хемингуэй и Габриель Гарсия Маркес со своими «шлюшками». Было. Пока искра, скромно зовущаяся любовью, не загорелась где-то в глубине. Пак Чимин влюбился в возрасте двадцати четырёх лет, но все, как и стоило того ожидать с личностями наподобие Пак Чимина, было далеко непросто, ведь влюбился он в мужчину на двенадцать лет старше и к тому же в женатого. Чон Чонгука Чимин встретил многим позже. Эта история имела бы право стать отдельным романом, располагай я информацией, но, увы, знаю не больше вашего. Есть лишь совсем немногое, что я понял из их разговоров. Донук был эталоном мужской зрелости, нашедшей олицетворение в волевых чертах лица и непоколебимом стане, но Чимина, разумеется, привлекло не это. Он раньше не представлял чужого мужского тела как предмет сексуальных фантазий даже в качестве эксперимента… нет, пожалуй, в качестве эксперимента его любознательности это было необходимо, но никакой ожидаемой или, наоборот, неожиданной реакции он не получил. Донук излучал энергию покровительства, энергию мудрости и всего того, что Чимин не замечал в своих сверстниках, но очень того искал, и лишь когда Донук самостоятельно разбудил в нем жителя внутреннего кокона, он наконец сорвался, как срывается с борта самолёта инструктор перед прыжком с парашютом. И улыбался он некой… завершённой улыбкой, словно живущей отдельной, но богатой жизнью. Познакомились они на свадьбе старшей сестры Чимина, когда тот без зазрения совести опустошал фуршет, и кто-то это (то ли дядюшка, то ли тетушка, я так и не понял) подметил. Донук, ждавший на то возможности, встрял в диалог: — Вы знали, что Хемингуэй украл из бара писсуар? Это, — Донук указал на полное тарталеток блюдо в руках Чимина, — ещё не самое страшное. Разумеется, Чимин знал, но никто никогда не говорил со столь нескрываемым интересом о том, что так интересно ему: без просьб и дурных намерений. Просто, легко и с этой завершённой улыбкой на лице. Чимину думалось, что он впервые в жизни дышит и чувствует вкусы — вот на что это было похоже. Донук заботливо подправил Чиминову челку, а затем сам, словно смущённый своим жестом, тут же отнял руку и посмеялся. С того момента Чимин знал точно: он влюблён, как школьницы влюбляются в своих кумиров, а писатели в самых чувственных и тонких своих героинь, он влюблён навсегда. Это любовь особая: непоколебимая. Только он не знал еще того, что я готов вам поведать. Чимин был готов любить так, что хоть на край света с пригоршней монет в кармане, упаковкой жвачки и пластырей; чтобы без имени и прошлого. Донук же не представлял жизни с другим мужчиной, не видел их совместного будущего. Никакие аргументы не подтолкнули бы его склониться к своим чувствам, и Чимину пришлось уйти. Разумеется, он мог жить на содержании. Мог, но не стал. Мысль, что он ушел оттуда, где его просили остаться, от того, с кем он бы и сам хотел прожить всю свою жизнь, напоминала о себе с блестящим превосходством, и вот сегодня отчего-то сильнее обычного. Чимин Чона не любил, нет. Так сказать будет неправильно. Чонгук был чуток, аккуратен, хоть и прямолинеен, он напоминал собой Донука: своей манерой держаться в обществе, зажимать карандаш, пока составляет чертежи, и считаться с приоритетами Чимина, но он им не был. И стоило Паку это вспомнить, как он закрывался снова в своей травмированной внутренней стороне и не желал выходить обратно. — Доброе утро, — поприветствовал его Чон, словно они давно не виделись. Иногда это было даже мило. — Ты сегодня рано. — А мне не спалось, — тот быстро расправился с чаем и уже безразлично раскачивался на деревянном стуле. — Знаешь, я перед сном прочёл интересную штуку, — как ни в чем не бывало продолжил Чонгук. — Ты можешь почувствовать на языке все, о чем подумаешь. Да, не вру. Вот представь какой по фактуре ворс ковра на языке, — он заметно поводил языком во рту. — Это очень странно… или разбитое стекло. Мозг человека может представить, как облизывает все что угодно в этом мире. Странно и интересно. Чонгук же в свою очередь был человеком свободным и своевольным, именно это его отличало от Донука — он жил вдали от семьи, пил каждую субботу в пабе «Бочка» светлое разливное с чесночными брускеттами и особо не заводил друзей, а если и заводил, то никогда не скрывал натуры, с которой самому пришлось мириться болезненно — через долгие терапевтические практики. Он часто крутил интрижки в школе, и с чем большим провалом заканчивалась предыдущая, с тем большим фурором он начинал последующую и еще чаще получал отказы. Он умел драться — отец учил по-пьяни, и нередко ему приходилось решать конфликты кулаками, в той же степени ему это приносило удовольствие. Чимин лишь водил из стороны в сторону головой, вытирая кровь с рассеченных губ и бровей. — Есть будешь? — спросил Чонгук, подавляя зевок. — Не голоден. Не лезет. Они познакомились в библиотеке — это именно то, что с превосходством описывает эти отношения: умеренные, книжные, с тихими, словно девичий шёпот перед сном, сносками в конце каждой страницы. Чонгук был парнем простым и все дальше к недосягаемому взрослению упрощался все отчётливее. В Чимина, как ему казалось, невозможно не влюбиться; даже просто не проникнуться тем было задачей повышенной сложности, и все, сдаваясь, так или иначе расплывались в стеснительной улыбке при виде детского почти лица молодого библиотекаря. Пак мог часами пить чай, заглатывая одну за другой книгу, а затем ещё несколько часов слушать радиоспектакли на си-ди дисках старого проигрывателя (такие сейчас даже в магазинах поддержанной техники не сыщешь), и Чонгуку хотелось быть частью этой жизни. Очень. В его мировоззрении одним движением к общей картине подобрался подходящий пазл. Раз — и изображение становилось все более ясным, теперь он был тем, кто готов любить лишь со жвачкой в кармане, но этого, как оказалось, было недостаточно. Он понимал и признавал, что Чимин любит и, вероятно, будет любить другого, но был… несомненно был готов стараться. Когда-то. — Какие планы на сегодня? — спросил Чон. Чимин подавленно откинулся на спинку стула, продолжая опускать в и вынимать из кипятка пакетик зелёного чая с дробленой клубникой. Планов на выходные у него не было практически никогда, за исключением некоторых, запланированных ранее Чоном. Как сегодня. — Давай съездим в Хани Лэнд. — Мне кажется, что я завис. Только со временем это «Когда-то» сломалось, а инструкцию к нему Чонгуку так и не выдали. Он искал ее в квартире, на работе, в библиотеке, где работал Чимин, в сексе, в вылазках на Хани Лэнд — зоне отдыха в пятнадцати километрах от Сеула, но ничего не находил. Вот оно и осталось треснутым и неисправным — висит никому совсем ненужное. — В каком смысле завис? — уточнил он, заливая кипяток в чашку. — Не знаю. — Чашка Чимина с изображением Муми-Троллей на ней поднялась ко рту, но так и не удостоенная касания пухлых губ, вернулась на стол. — Завис, и все. — Как винда, что ли? — Чонгук не был рассержен, но что-то неладное в его тоне определенно было. — Ещё меньше конкретики можно? У них было несколько их мест, которые так приятно было посещать весной, но стоял январь, все запорошило снегом, и гулять желания не было. Уже как два месяца они сожительствовали, чтобы выжать последнее из своих отношений, как мокрое белье после стирки. Вот можно было подумать: каждый из них прошёл путь познания как себя, так и своих возможностей, но что-то по-прежнему было не так, они оставались чужими друг другу людьми. Пак посмотрел на меня, виновато размешивая чай. Я появился в их жизни в иное подобное утро, когда им захотелось новых, можно сказать острых, ощущений. Мое появление должно было дать им возможность осознать значимость в жизни друг друга. Они были со мной обходительны, никогда не грубили, первая ночь прошла гладко. Тогда у меня были явные проблемы с жильем, и, не размазывая тему по углам, мы съехались. Чимин нередко застывал на мне своими спрятанными за припухшие веки глазами и произносил так, чтобы слышал Чонгук: — Вы только посмотрите на этот щенячий взгляд. — Смотрю, — вторил Чон. Я знал, какой он оказывает эффект на людей. Все же, мне посчастливилось уродиться симпатичным малым, и нередко это спасало мне жизнь. Чимин и Чонгук нравились мне в одинаковой степени. Сложно сказать, с кем я был духовно ближе. Иногда, стоило проснуться во мне небывалой энергии, как мы разгуливали часами с Чимином по местному променаду, я слушал его нескончаемые триады, которые сразу же забывались, а он нисколько этим не обеспокоенный, шагал себе дальше — куда глаза глядят. Но когда нападала усталость, самое время было провести вечер с Чонгуком — посмотреть в их компании «Молот и наковальню», выпить, и ни о чем не волноваться. Иногда закрадывалась занимательная мысль: может, мы с Чимином биполярники, что удобно разместились на Чоновой шее? Впрочем, его родители так и думали. — Я думаю взять паузу. — Чимин внимательно поглядел в свою кружку. Чонгук, собиравшийся вот-вот повернуться к столу, тут же застыл и лишь спустя пару секунд осознал, насколько была горячей кружка в его ладони. Он поставил ту на стол и ухватился за ручку, словно за перекладину в автобусе при крутом повороте. — Когда люди берут паузу, они никогда друг к другу не возвращаются, — он все же нашёл в себе силы и опустился напротив. — Прикрытие для тех, кто хочет расстаться, но боится сказать это вслух. Чимин говорил тихо, так бывало всегда, когда он замыкался в себе: — Мне нечего бояться. — Ещё бы, я же не могу без тебя, — произнёс Чонгук с той же интонацией, с которой сопровождают выполненное одолжение. — Дело не в этом… — Пак задумался. — Я не хочу расставаться. Чонгук кивнул: — В чем дело ты, естественно, не скажешь. Кухня, как и вся квартира, была небольшая — каких то пятнадцать квадратных метров, туго забитых вырванными из разных эпох и миров принадлежностями: немецкий чайник, привезённый в качестве подарка родственниками Чимина лет восемь назад, алюминиевые кастрюли Чоновой мамы, тостер и микроволновка из магазина поддержанной техники, соковыжималка, украденная из общежития и набор кружек, оставленных друзьями после отъезда. — Я и сам не совсем понял. — Ты же не вернёшься к нему? — спросил Чон с нескрываемой надеждой. — Нет, — ответил Чимин, как отвечают люди, сидящие на диете, на вопрос, будут ли они заказывать десерт. — Уверен? Ложка звонко билась о внутренние стенки чашки, что она там размешивала было совсем неясно — зелёный чай, в котором сахар растворился ещё раньше, чем попытки Чонгука завести приличный разговор? — Не уверен. Чонгук знал, что Чимин был слишком горд, чтобы вернуться туда, откуда ушел без ссор и скандалов (так хотя бы было бы на что сослаться, и его непременно погладили бы по голове) Через ссору были бы выдвинуты обвинения, заинтриговали бы собой признания, далее прощения, примирения и слезоточивый финал. Но то была совсем другая ситуация, и вернуться Чимин не мог. Уже никогда. Ссоры и скандалы, надо полагать, бывают чертовски полезны. — Сколько продлится эта пауза? — Чонгук зачерпнул сахар, но передумал. — Неделю, две? — К чему создавать временные рамки и границы? Это бессмысленно, — Чимин поморщился от излишней театральщины, но, раз начал, стоило продолжить, — лишает иллюзии вечности. — Любишь ты такое… — Чон посмотрел в окно, выискивая в нем подходящее слово, — хитровыебанное. Может, сразу до конца моих дней? — Чимин покачал головой на этот провокационный вопрос, и тот сразу же утонул в глотке зелёного чая. — И что ты собираешься делать? — Поживу с сестрой или переберусь в библиотеку. Там не так плохо спится по ночам. — Как здесь, — закончил за него Чонгук. — Ну, ахуенно. Приехали. — Не матерись, пожалуйста. — Ваше превосходительство, Мария-Антуанетта, — буркнул Чонгук. Тихо бились две чайные ложки о керамические стенки увесистых чашек, размешивая то, что в том не нуждалось. Было в этом что-то нервное, наверное потому, что в зелёном чае кофеина даже больше, чем в кофе.

***

Весь оставшийся день Чонгук смотрел, как Пак собирает чемоданы: пропала из стаканчика над раковиной вторая зубная щётка, исчез набор для ухода за кожей, шкаф опустел на две третьих, громко и отчетливо стеганула молния на сумке, а за ней следующая — на дутиковой бордовой куртке, и тихо затворилась дверь. Чонгук смотрел и точно знал: хуже чувства он ещё не испытывал. Это как в одночасье потерять вкус к жизни. — Вот и съездили в Хани Лэнд, — лишь вымолвил он и отошёл от двери. Поначалу он держался бодрячком. Была в его натуре эта непоколебимая необходимость держаться на плаву. Когда он учился в университете, то имел стойкое убеждение, что поступит заграницу, по этой же причине он нередко отказывался от совместных вылазок с сокурсниками. Но заграницы не случилось, и Чон безжалостно выпал из общей цепи, наблюдая за тем, как университетские знакомые по окончании учёбы время от времени виделись, строили новые знакомства, укрепляли старые, жили. А его, как оказалось, никто уже не помнил. Да и Чимин решил позабыть. Тягостные мысли напали на девятый день, и виной тому послужил несчастный торшер у дивана. Точнее, начал торшер, а закончил разговор с сестрой Чимина, убедившей его, что Пак к ней не приходил. Ей Чонгук имел привычку верить… даже больше, чем Чимину и в какой-то степени себе самому. — Не звонил. Думаю, он в библиотеке. К родителям вряд ли поедет, — произнесла она в трубку спокойным, уютным даже тоном — это у них было семейное. — Все будет в порядке. Уверена, ему просто нужно время наедине с собой, это бывает полезно. «Пожалуй» — лишь произнёс Чон, и на этом они попрощались. Чонгук всегда сходил с ума от Чиминового уютного тона… Он и не знал, как назвать тот иначе: и не шёпот, но и не дребезжащий звон высокого голоса, что-то среднее и, как правило, золотое; тёплое взбитое перьевое одеяло. Когда слышишь его такой тон, все беды вдруг становятся незначительны, а переживания стихают, как моря в штиль. Он особенно явственно пускает по коже мурашки в полумраке гостиной в свете одного лишь торшера с бисерным плетением на канделябре (достался Чону от бабушки) и, стоит на него взглянуть, как что-то наивно-детское, беззаботное всплывает в памяти, и тут же хочется смотреть ещё и ещё. Но когда смотришь слишком долго, это нежное тускнеет и исчезает. Самое лучшее — это его неожиданность и недолговечность, чтобы не привыкать и ждать каждый раз с особым нетерпением, улавливая тот в воздухе. На торшер смотреть больше не хотелось. Спустя неделю он начал напиваться не только в пабе и не возвращался ровно, как штык, до трёх часов (дисциплина во всех проявлениях) — было понятно по яркому чесночному зловонию. Однако позже он начал пить и в квартире, и не только по субботам. Мне время от времени приходилось приводить его в чувство на манер, которым обладал. Со стороны Чон выглядел откровенно жалко. Мне всегда было интересно, отчего люди завидуют тем, кто состоит в отношениях. Жизнь с этими двумя заставила меня задуматься. Для каждого отдельного человека его вторая половинка, для которой он прикрывает ладонью край стола, лучшая и неповторимая, и зависть вызывают обычно не их взаимоотношения, а само чувство единства, восхищения и желание закрыть для кого-то этот злосчастный край. Автоответчик в Чоновом телефоне грубо кромсал Чонгука своим существованием, а характерный писк, по которому он должен был как верный пёс оставить голосовое сообщение, а Чимин его никогда не прослушать, так и оставался неодарённым вниманием. Звучал писк, Чонгук молчал. На следующий день мы прогуливались вдоль старой, не особо популярной среди туристов улицы. Шаги — быстрые, словно имеющие цель, резко оборвались у входа в публичную библиотеку Чандок. Вспомнив, что цели и в помине не было, Чон тут же миновал ворота и растворился за дверьми. Я не стал входить за ним следом, никогда не испытывал тёплых чувств к испустившим дух рядам пожелтевших книг и какому-то особому холоду, так бывает холодно в земляной яме. Чимин с Чонгуком же, наоборот, крайне любили именно эту библиотеку. Точнее, особенно любил Чимин, а Чонгуку она просто нравилась и нравилась лишь оттого, что в ней Чимина и встретил. В конце концов, отчетливо казалось, что Пак больше ни одному другому месту принадлежать не может. Однажды все-таки я заглянул к нему на работу. Скромный уголок библиотекаря уступал даже стойкам регистрации в минимаркете: на небольшом столе размещался стационарный компьютер, проводивший на пенсию не одно поколение местных служащих, ряд записных журналов и три непохожих один на другой органайзеров. Стоит полагать, так было задумано. Да и органайзеры эти были единственным примером разнообразия и оригинальности во всей библиотеке. — Он брал какие-то пособия по архитектуре… — рассказывал мне тогда Чимин после утреннего обхода. — По-моему копию трактата Витрувия. Тогда мне было особенно грустно, ну… знаешь, осень, слякоть, да и привычнее отправляться на учебу, а мне идти уже давно некуда, кроме как день ото дня приходить сюда и читать. Читать-то я люблю, но нужно какое-то разнообразие… — на секунду образовалась библиотечная тишина, как в вакууме открытого космоса. — Да, разнообразие нужно всем, — повторил он на выдохе, пока я смотрел на органайзеры. — А тут он. Обычно в библиотеку ходят старички, дети и девушки-карандашики. Они… они сами как карандаши: юбка-карандаш, на шее металические украшения, как крепление для ластика, а на голове — дулька вот совсем как сам ластик. Впечатление они создают такое же как и канцелярская принадлежность. Скука, в общем. Я не мерзляк, но холод медленно пробирал до костей и ощутимо те взбалтывал. Одним словом — дубак. Зубы стучали, как кубики льда в дробилке. Снег спускался с неба. Люди смотрели на меня с подозрением, но тут же вышел Чон, и они попрятали в облака пара свои заинтригованные взгляды. — Его там нет. Сказали, взял отпуск. Даже отпуск оформил, вы только подумайте, — бурчал он, с хрустом уходя прочь. — Ладно, погнали домой. Я чувствовал себя, по меньшей мере, их семейным психологом. Наверное, отчасти так оно и было. Чонгук выглядел немного иначе, словно пока он был в библиотеке, а я ждал его у входа, его там попросту подменили. Что-то изменилось, и это было ясно даже кусочкам пара, поднимавшемся к небу.

***

В этот вечер Чон не пил — работа не позволяла. На полу, на рабочем столе и даже на кухонных столешницах распластались чертежи. Странно, что их не было на люстре и у двери в уборную. Полнейший беспорядок, который мог быть убран лишь Пак Чимином, но того не было, и хаос радостно господствовал по всей квартире. Медленно поднимался пар от чашки, по семнадцатому каналу крутили «Я вешу триста килограммов», А Чонгук тяжело вздыхал — было видно по глазам — он думает о чем угодно, но только не о работе. — Вот послушай… В чем смысл всего? — обратился Чон ко мне. Пришлось вслушаться и воссоздать вид полной вовлечённости. — Хотя, нет, — он снял очки, которые использовал для работы. — Такой вопрос не пойдёт. Что такого я ему не давал, что давал тот мудак? Да, я не настолько богатый, но извините меня, я расту. Ну, в метафорическом смысле… или метафоры — это другое? К тому же я выше и лицо у меня привлекательней. Вот как так выходит, что обворожительные люди влюбляются, как полоумные, в дурнушек и… дуралеев? Дурнов? — он серьезно задумался, словно сейчас выявление мужского рода у слова «Дурнушка» было самым важным в его жизни. — Да, может, я не настолько умён. Точнее, я умён там, где надо и когда надо. Разве этого не достаточно? — Я кивнул. — Что-то мне хреново и ещё более хреново, что хреново именно без него. Действительно, Чонгук был выдающимся романтиком. Чертежи были забыты. Да и черт с ними. Какое может быть дело до чертежей, когда на сердце буря? Дома строятся без устали и на одном лишь Чон Чонгуке не держатся. — Помню, как возвращался со стажировки в эту библиотеку только для того, чтобы его увидеть. Просыпался с мыслью: поскорее бы наступил вечер и я отправился туда, наблюдать за тем, как он пишет в журнал и херачит по громким клавишам клавиатуры. Втрескаться в библиотекаря… Уму не постижимо. Вдруг он там… с этим мудилой? — я не мог сказать точно и потому молчал. — Сидят, цитируют эти никому ненужные цитаты Брэдбери и лыбятся друг другу… Бр-р! Да чего он только бегает от меня?! Если что-то не по душе было так сразу высказывался, а тут… — он взглянул на свои чертежи. — Поехали, — и сорвался, будто по команде. Зашуршали бумаги, а я отчего-то весь задергался в предвкушении. Стоит признать, сидеть в этой кислой атмосфере мне не особенно нравилось. В один миг мы спустились во двор. Молниеносно. Даже не помню, закрыл ли он за собой дверь, но такие как Чонгук, как правило, закрывают и даже дважды проверяют насколько прочно. Снег хрустел под ногами как не в себя, снежинки смотрели на то, как край дома сливался в зимней дымке и острые сучья деревьев били по этому краю, а мы их без жалости и сострадания убивали. Чон залез в свой фольксваген пассат, я забрался на пассажирское. Ключ поворачивался, но некто, сидящий под капотом, всё никак не изъявлял желания от души порычать. Он, казалось, и вовсе покинул Чонов автомобиль, огорчённый отсутствием больничных выплат и отпускных. — Да что за нахер? — приглушенно раздалось в ворот дубленки. Он ударился лбом о верхнюю дугу руля, даже не единожды, а так, чтобы точно закрепить свой провал сотрясением мозга. Не долго думая, он открыл дверь, убедился, что я уже стою подле, хлопнул ею и снова включил сигнализацию. Предательская машина пикнула, как тот самый автоответчик, отчего Чонгук засквернословил ещё виртуознее, и мы направились пешком. Насколько я понял, путь мы держали в сторону дома Чиминового друга. В третьем подъезде небольшого жилого комплекса в двух кварталах от квартиры Чонгука мы наткнулись на сломанный лифт. Казалось, все предметы в этом мире сговорились против нас. — Да вы издеваетесь? — спросил Чонгук, беспокойно тыча в кнопку вызова, но ему никто не ответил. Справедливости ради, если бы кто-то и издевался, он бы вряд ли в том признался. Оставалась лестница. Мы преодолели один лестничный пролёт, затем второй. На третьем этаже Чонгук отдышался — сказывались субботние вечера в пабе. Он даже принялся что-то проговаривать себе под нос о необходимости спорта и здорового сна в своей жизни, но это было настолько же бессмысленно, насколько рыбе пришлось бы причитать о необходимости фитнеса и детокс диеты в своём рационе. На четвёртом этаже он застыл телом, голова же крутилась из стороны в сторону на предмет подходящей двери. Надо полагать, вспоминал в сорок пятой квартире живет Ким Тэхен или же в сорок шестой. Выбор пал на сорок шестую. Чимин мог прийти лишь сюда: в квартиру приятеля со студенческих годов и его невесты, как они звали ее, Марии-Антуанетты. Чонгук особо не любил ни Тэхена, ни его невесту, но выбора у него не оставалось. — Чимин у вас? — тут же спросил Чон у открывшего дверь Кима, тот даже сделал шаг назад от неожиданности. Мария-Антуанетта озабоченно выглядывала из кухни. На них были парные халаты. — Что? Нет, Чимина тут нет, — Тэхен погладил халат, как гладят длинношёрстных питомцев. Безупречный актер. У него неизменно идеально получалось строить из себя идиота. Наверное, это талант. Если Пака здесь не окажется, то он там, с ним, с Донуком, а хуже этой мысли уже ничего не оставалось. Лишь бы весь мир рухнул, думал я, но Чимин оказался в этой самой двухкомнатной квартире под номером сорок шесть. Тэхен выжидающе смотрел на Чона, тот — в ответ. Они жгли друг друга взглядами, как участники дуэли перед получением револьверов. Напряжение накалялось, и тут… Тут я заметил шарф Чимина, робко выдававший своего хозяина (тоже, как пить дать, ждал примирения) и бросился к нему. — Я знаю, что он здесь, — выпалил Чон, заметив мой манёвр, и крикнул уже куда-то вглубь квартиры. — Чимин! — Слушай, Чонгук, давай успокоимся для начала, — подала голос Мария-Антуанетта, как ее звали на самом деле я не помнил, как ни крути. — Ты не соизволишь выпить с нами чаю? — Ей не хватало разве что родинки над губой и полного вшей накрахмаленного парика на голове. Что Тэхен нашёл в ней было непонятно, хоть убейся. Чимин вышел. Видимо, совесть замучала. Я прикинул, о чем он думал, когда услышал Чонов голос. Тоже, наверное, об их первой встрече в Чандок. Заметив невысокую фигуру в приглушённом свете коридора, Чонгук тут же обратился к ней, словно заранее прокручивал в голове необходимую фразу: — Мы вроде договаривались, что не будем относиться друг к другу, как к надоедливым соседям. Ты захотел время для себя — пожалуйста, — он развёл руками, они коснулись стен и вернулись обратно. Со стороны это выглядело так, словно он пытался измерить ширину прохода. — Но к чему все вот это? Скрестив руки на груди, Чимин стоял возле высокого стебля авокадо. Вместе они смотрелись неплохо, но уж точно не лучше, чем ряд органайзеров на его столе. Интересно, тот компьютер и Чимина отправит на заслуженный отдых? Все же, все вещи в этом мире: и одушевлённые, и не очень, находятся в постоянной гонке — вечный круг автодрома — одни выходят в лидеры, другие заметно отстают, но никто не касается заветной финишной прямой. Никогда. Ее, как правило, никто и не проводил. — Что «это»? — Чимин приподнял бровь, это, несомненно, придавало его обычно бледному мягкому лицу суровый, фактурный вид. — Ныканье по квартирам, отключённый телефон. Мы ведь всего лишь взяли тайм-аут, а не завершили матч без выявления результатов. Почему я… — Чон снова заглотнул воздух, как прохладительный напиток в тридцатиградусную жару. — Почему, в самом деле, ты думаешь, что я должен носиться по всему городу, чтобы просто узнать, что у тебя все хорошо? Наверное, сидишь тут снова и думаешь… — Думаю что? — Чимин расцепил руки и вскинул ими вверх. — Какой я бедный и несчастный? Что в этом мире меня никто не понимает? — Его вопросы не заканчивались. Я впервые его видел в таком гневе. Накипело, видимо. — Ты это хочешь сказать? — Никто, кроме твоего сраного Хемингуэя разве что. — Вот теперь Чонгук был действительно раздражён. Зол даже. — Эгоист ты хренов, вот кто! Мария-Антауанетта громко ахнула. При одном взгляде на неё казалось, что она вот-вот выдаст что-то дикое. «Следите за языком, молодые люди», например… Чонгук тут же снял, зацепив носками края, свои ботинки и направился к Паку, тот не шевельнулся и податливо проследовал за ним в комнату, из которой ранее вышел. Тэхен и его невеста переглянулись, затем посмотрели на меня. Образовавшаяся на секунду тишина тут же треснула под Чоновым: — Ты думаешь только о себе. Да даже не о себе, а о несправедливости, которая на тебя свалилась! Они спрятались, надо думать, чтобы их было не слышно. Но нам, несомненно, было… да чего уж там! Было слышно целому подъезду, если не всему жилому комплексу сразу. — Вот значит как? — голос Чимина звучал так, словно его обвиняли в самом страшном из человеческих грехов. — Все это время ты думал, что я сижу и лелею себя, как второсортный гей-лирицист из романов нулевых? Так, что-ли? Сейчас соберусь, — он зашуршал непонятно чем, — и открою свой литературный клуб. — А это не так по-твоему? Просыпаешься — нет настроения, весь день ходишь из угла в угол, как пришибленный. Засыпаешь — тоже. Смотришь в зимнее небо и находишь в нем ответы на вопросы мироздания. Чимин громко и возмущённо затянул в легкие воздух, тот засвистел. — Неотесанное бревно! — гаркнул он, избивая Чона каждым словом. — Прямой и костный. Что же в тебе ничего высокого нет? Ненавижу! Я прикрыл глаза и попробовал представить, как они сейчас стоят по обе стороны от кровати; как Чон тычет то себе в грудь, то в сторону Чимина, прорисовывая нить и связывая их своим указательным пальцем; как второй вытирает неустанно мокнущие глаза и то и дело уворачивается от обвинений. Они слишком часто сглаживали углы. Если быть с ними знакомым, а я как раз был, то можно было и подумать: они все это время двигались к конфликту; все это время были близки к тому, чтобы развязать тугой узел. — Ненавидишь? — переспросил Чон с подозрением, его явно где-то обманывали. — И потому ждёшь, что я приготовлю тебе яичницу с луком, что мы вместе посмотрим твоё дебильное шоу по семнадцатому каналу, а потом примем душ и переспим? — Так было раньше. — И что ты меня вот так резко возненавидел? — Я запутался. — Ох, как красиво. Запутался он… А чего путаться: спиши Чонгука, как утильный товар, и дело с концом. — Я никогда не был к тебе жесток, мы условились в самом начале, — начал Чимин, но его резко и безапелляционно перебили. — Да, два года назад. Может, хватит? — Хватит, действительно. — Его бросили… Да подумаешь? — спросил Чон у кого неясно, его интонация плясала и рвалась в стороны. — Кого не бросали, кому только не повезло в любви? Об меня знаешь сколько раз ноги вытирали? Ничего же. Я себя не предаю… и тебя тоже. — Меня не бросали! У нас просто… — Да бросили тебя, Чимин, очнись ты уже! Вот и всё. Он сказал то, что не мог сказать долгие два года. Оно вырвалось само, не желая больше сидеть в заточении. Существуют такие вещи, которым рано или поздно суждено оказаться сказанными. — У нас просто не сложилось, — повторил Чимин, но уже на автомате. Было очевидно — он не верит в это. Больше не верит. Но Чонгуку по-прежнему больно это слышать. — Я не могу это больше слышать! Не могу. — А что ты можешь? Повисла пауза, как виснет в воздухе постепенно сдувающийся гелиевый шарик. Сейчас Чонгук стоял у расколотой земли и одним движением мог как все разрушить навсегда, так и соединить треснувшие части. — Любви не нужны преграды, Чим. Она их просто не воспринимает, — Чонгук помедлил, здесь это было необходимо. Каждая пауза имела своё значение. — Любовь — это вещь такая… хреновая до ужасного, что ты готов в мороз идти через парк, потому что не завелась машина, потом подниматься на четвёртый… ладно, четвёртый — это не так сложно, но мог бы и на двадцатый, потому что сломан обоссаный лифт. — Тэхен тяжело вздохнул. — Вот что такое любовь, а не сидеть и книги поглаживать да плести тебе о своих романтизированных чувствах. Мой мальчик. Мне всегда нравилось, как люди умеют удивлять. Это поражает: вот вроде повидал уже многое, познал, привык, но неизменно найдётся тот, кто выкинет самый доселе необычный номер и эмоции… они аж через край! Вот такие люди — полны сюрпризов, как приятных, так и не очень. По природе своей ведь до очевидного простые существа: складывают пакеты в пакет, высовывают одну ногу из-под одеяла, отторгают развитый маркетинг, а потом строят палатки у дверей «Яблочного» завода. Вот такие… люди. Они сходятся и расходятся, а иногда — наоборот. Воспользовавшись случаем, Тэхен заглянул в их комнату так, что в коридоре осталось все туловище, а голова, надо полагать, висела там в проеме между дверью и косяком. Жуткое зрелище. Жутким оно было ещё оттого, что эта голова заговорила: — Я все понимаю, правда, но и вы нас поймите. Тоже мне друг.

***

Стоял стойкий запах мороза, впитывающего, словно мягкая древесина воду, аромат кисло-сладкого соуса для токкпоки. Стремительно моросил снег, но от этого будто даже становилось теплее. Так бывает после зимних праздников. Какое-то время мы шли молча, ловя шапками и плечами комья снежинок, но позже Чимин замедлился, а затем и вовсе остановился у замерзшего пруда. По нему вдалеке бегали краснопузые снегири. — Ты серьезно так думал все это время? — спросил Пак у пруда, но ответил Чонгук. — Абсолютно. — Абсолютно. Чимин в этой дутиковой куртке был похож на пухлый японский десерт, а Чонгук в своей светлой дубленке больше смахивал на большую ложку к нему. Наверное, такие аналогии всплывали в голове из-за подступающего голода. — Если тебе холодно, — Чонгук посмотрел в сторону дома — идти было прилично, — можем зайти в кофейню или заказать такси. Чимин повторно завязал на шее шарф, холод его, казалось, совсем не беспокоил: — С машиной что? — Пизда машине… — произнёс Чон, но тут же одумался и тряхнул головой. — То есть, как жаль, что аккумулятор оказался разряжен. — М-да, жаль, — сказал Пак расстроенно, но нисколько расстроенным не виделся. — Мне и так хорошо. Давай пройдемся, а если замёрзнем, то закажем такси. — Я прочёл Хемингуэя твоего… Этот рассказ распиаренный: трагедия в четырёх словах. Конечно, я прочёл не только это. Как же там было, — Чон щёлкнул в воздухе, это тоже своего рода слово-паразит. Точнее даже — щелчок-паразит. — «Продаются детские ботиночки. Неношеные». Вдруг они просто не подошли по размеру. Лишняя драма, — возмутился он. — Обычно когда такие вещи пишутся, ты думаешь: должен же быть смысл и додумываешь его уже из необходимости, но тут дело только в угле зрения. — Лишняя, — согласился Чимин с лёгкостью. Он был сам на себя не похож и на Чонгука смотрел как-то иначе. — Наверное, иногда люди просто хотят немного выбить себя из равновесия. — Потому что равновесие — это то, к чему все должны стремиться, — подхватил Чон, — блаженное чувство перед самым концом. Вот все и боятся. — он хитро улыбнулся. Читать Хемингуэя ему было к лицу. — Знаешь, после твоей реплики меня поразила мысль. — на Чимина падал отчётливый столб света, в нем же искрились снежинки. Так каждое сказанное им слово несло свой особый, сакральный смысл. — «Жаль, мне больше не пятнадцать». Представляю, какой эффект она смогла оказать на меня тогда: и трепет, и взмокшие ладони. Кто знает, может, у меня бы даже отнялся дар речи. Но никто тогда мне такого не говорил. Лишь потом я понял, что дело не в твоих словах, а в том, что они действительно заставили меня вспомнить себя очень раннего. — Самое смешное, что я до сих пор готов биться в эти ворота, — Чон тоже вошёл в этот светящийся водопад. — Вот такой я: прямой и что ты там ещё говорил? — он не дождался ответа, подцепив Пака под руку. — Чимин, я не хочу больше натыкаться на автоответчик, когда звоню тебе. Пожалуйста. Снег нехотя собирался вдоль проезжей части, его можно было понять. Мимо пробежала стайка детей и, гогоча, скрылась из виду. Первая любовь — это как плейлист, под который возвращаешься со школы на автобусе или старые настольные игры. Первая любовь — это сборная солянка из чувств друг другу противоречащих, но таких ярких, что сносит крышу. И лишь позже эта крыша достраивается; в дом, который она охраняет, проводится свет и подключается отопление; заполняется мебелью и утварью из разных миров и эпох. — Что ты там говорил про то, что мозг может представить любую фактуру на языке? Это не выходило у меня из головы. Я далёк от таких «приколов», но я представлял тебя. Чон снова хитро залыбился: — А зачем это представлять? И тут они поцеловались. Как в финале лучших романтических историй. Мне всегда нравилось смотреть, как они целуются. Неправильный я какой-то. — Кажется, — начал Чимин. — Кажется, я люблю тебя. — Я тебя люблю ещё с первой встречи в библиотеке, — произнёс Чонгук, на этот раз шепотом. Шёпот — язык любви. — И, наверное, ещё раньше. Давай съездим в музей Хемингуэя на Кубу? — Не хочу на Кубу, да и к Хемингуэю тоже, он слишком часто искал любви, но отказывался от неё, стоило ее поднести. Давай лучше в Ханни Лэнд. — С тобой хоть на край света, без тормозов. Чонгуку ведь необязательно быть похожим на Донука. Донук — призрак прошлого, чему-то да Чимина научивший, как минимум тому, что сердце ещё не зачерствело и ещё способно трепетно содрогаться в нежных чувствах; что романтик в нем ещё имеет право стать счастливым. Чонгук — это Чонгук. Неотесанный, но неотразимый. Родной. Выбравший его, Чимина с непростым характером, среди сотни других людей. Так мы и стояли втроем: Пак Чимин, Чон Чонгук да их верный пёс, который, к тому же, уже изрядно изголодался. Только… ни в коем случае нельзя признаваться, что я их понимаю, а то ещё, того глядишь, заставят скидываться на жилье и убирать за Чонгуком беспорядок.