nicotine

Минхо ненавидел сигареты. Ненавидел каждую горькую затяжку, отравляющую всё, что оставалось от его организма. Он ненавидел ощущение пепельницы во рту, он ненавидел запах, боже, этот запах. Казалось, будто он въедается в кожу, мышцы, кости, органы, будто с каждым новым вздохом он может ощущать только это зловоние. После каждой губительной палочки Минхо мыл руки, кажется, минут по десять, пытаясь избавиться от отвратительного запаха. Видимо, именно поэтому он сидел на балконе, сгорбившись, и открывал новую пачку, купленную на какой-то заправке с наценкой процентов в двести. Минхо не то чтобы жаловался, какие-то жалкие три года назад всё было намного, намного хуже. Иногда он скучает по ощущению лезвия на коже, он скучает по тому, как быстро все навязчивые мысли испарялись, заменяясь лишь покалыванием в руках, ногах, на ключищах, животе, везде, куда могли дотянуться его руки. Вопреки всем убеждениям, ему не нравилось чувствовать боль. Он чертовски ненавидел её. Но она помогала отвлечься, как по щелчку переключала всё его внимание на то, что вообще-то, он залил весь пол кровью. Что раны, наверное, надо обработать. Каждый раз, когда его накрывало, одно неверное движение заставляло одежду тереться о порезы и приводило в чувства. Это казалось хорошим выходом тогда. На самом деле, он самую малость соврёт, если скажет, что это совсем не кажется ему выходом сейчас. Скорая пронеслась по дороге напротив дома. Недалеко от их жилого комплекса была одна из лучших больниц города, Джисон сказал, что это на всякий случай. А потом молчал долго-долго, уставившись куда-то в стену пустым взглядом. Минхо никогда не хотел его расстраивать. Он выбросил все лезвия ради него, он бросал курить несколько раз ради него, пил таблетки ради него, всё, что он делал — было ради него. Психолог говорил ему, что с этим нужно бороться, что нужно найти для себя другие причины жить, другие причины просыпаться по утрам и функционировать как полноценный член общества. Минхо не был виноват в том, что этих причин попросту не было. Он пытался вернуться в танцы, играл на гитаре, они завели кошку, чтобы Ли мог спокойно находиться в квартире без него. Он правда старался сделать всё, чтобы не обременять Джисона, чтобы не тянуть его на дно каждый день, не быть якорем, не дающим отправиться кораблю в плавание. Он старался. — Опять куришь? — Ли не заметил, как дверь балкона открылась, впуская ещё одного посетителя. Из квартиры повеяло теплом, дрожь прошла по телу Минхо. — Прости, Джи, — Джисон только хмыкнул и сел рядом, накинув на парня плед. Молчали они долго. Каждый думал о чём-то своём, рассекая затянутое облаками небо своими взглядами. Звёзд, как обычно, видно не было. Отвратительный город. Джисон перехватил свободную руку Ли, зажав её между своими и начиная растирать. Ледяные маленькие ладони контрастировали с тёплыми и мягкими. Через пять минут Хан сдался, просто переплетая их пальцы и укладывая замок из рук на свою коленку. — Хочешь уехать отсюда? — нарушил молчание младший. — А кто не хочет, Джисони? Найди мне хоть одного такого человека в этом городе. — Это было предложение. — Как? У нас работа тут. И слишком мало денег, чтобы так вот сорваться. — Я копил, — Джисон поёжился под взглядом своего парня. — откладывал последний год, наверное. Каждый месяц. Нам хватит, чтобы снять квартиру или домик на какое-то время, а там разберемся. Тебе плохо здесь. Минхо отвел взгляд, возвращая его на совершенно безрадостное небо. Он даже не мог возмутиться по поводу того, что Джисон упахивался столько времени просто потому что ему плохо тут. Сил не было. Он крепче сжал руку Хана и почувствовал, как парень поднес её к губам и мягко поцеловал каждую костяшку. — Хани, мне будет плохо везде. Ты сам этого хочешь? — Конечно, — Минхо кинул на него взгляд. — Нет, Мин, не смотри на меня так. Я хочу. Мне осточертело это место за годы, проведённые здесь. Казалось, прошло не меньше часа, за который Джисон успел в красках расписать все варианты их будущего жилья — от квартиры в крутом районе Сеула, до — тут Минхо закашлялся — домика на берегу моря в Чеджу. Он говорил и говорил о том, как они оформят интерьер, накупят декора и устроят тот уют, о котором все упорно твердят, о том, как они вместе создадут место, которое будут с теплотой называть домом, даже заикнулся о том, чтобы завести ещё пару кошек. Хан выжидающе смотрел на Минхо, ожидая его ответа. Парень сам не заметил, как сжал руку Ли чуть сильнее, чем это было необходимо. Минхо наконец повернулся в сторону Джисона, и тот увидел, как на его лице расползается нежная улыбка, кричащая о том, что её нужно сцеловать как можно скорее. — Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, да? Я счастлив быть с тобой в любом месте, Хани, я доверяю тебе. Давай уедем. Ленивый и мягкий поцелуй не смогли увидеть даже звезды, спрятавшиеся за облаками. Через полчаса, когда Ли начал засыпать, Джисон осторожно довел его до кровати и улёгся рядом, расплываясь в глупой улыбке. — Мин-Мин. — Мм? — Я тоже люблю тебя больше всего на свете. Отдохни хорошо. Впервые за день, Минхо по-настоящему выдохнул, будто отпуская комок, накопившийся за долгое время. Он позволил себе раствориться в любви и не думать ни о чём, кроме парня, сопящего на его груди. Даже противный запах сигарет, оставшийся на пальцах, не сможет испортить эту ночь.