Гори, пламя

Покрывалом опускается ночь на дворец Топкапы, засыпают слуги и господа, гасятся свечи. Луна стыдливо прячется под пеленой густого грозового облака и не желает показываться на глаза, будто в чем-то провинившись. Хюррем в своей постели чувствует себя совсем чужой. Ворочается с одного бока на другой, заснуть никак не может. Махидевран этим утром уезжает в Манису. Хюррем уже отыграла свою роль победительницы, натянула при служанках и евнухах довольную улыбку, затеяла в гареме праздник. Но на душе весь вечер было противно, жалобно тянуло что-то в груди. Вместо веселой музыки наложниц она слышала печальную, назойливую скрипку Ибрагима, его игра — единственное, что нравилось Хюррем в паше. Пугающе сильно эта музыка засела в душу, не выдернешь с корнем. Но Махидевран пустила свои корни гораздо глубже, срослась, противная, стала совсем родной. Как только Хюррем допустила это?.. Проглядела. Сколько всего дурного она ей сделала, сколько причинила боли! Да и Хюррем в долгу не осталась. Но правду говорят, что где любовь, там и ненависть. Ходят рука об руку, словно лучшие подруги. Еще говорят, мол, с глаз долой — из сердца вон. Пожалуй, Хюррем и в это тоже верит. Не зря же она так добивалась отъезда Махидевран! Вот оно, долгожданное спасение. Разлуку в первое время она уж как-нибудь переживет. Пускай пройдет все это нечестивое, временем излечится и рассеется. …Глубоко внутри Хюррем знает — не рассеится. Ее чувства не настолько поверхностны. Великолепный, проклятый, огромный, но столь тесный для них обеих дворец! Здесь они играли в прятки, на людях обжигали друг друга едко, ядовито, временами даже сами в свою игру ненароком верили. Как по ночам Махидевран к ней приходила так никто и не узнал. Узнали бы — смерть обоим, а то и детям. Мало ли, передается подобное извращение по крови. Теперь ей страшно. Уедет ее Махидевран и кто же ей останется? Султан? Смешно. Султана любит, конечно, но не так, как эту женщину. Совсем не так. Не до боли в сердце, не до дрожи в пальцах. Султан — отец ее детей. А Махидевран принадлежит и глупое ее сердце и проклятая бесноватая душа. Бери, родная, все отдам тебе. И власть, и детей, и Султана. Только Махидевран не возьмет. Давным давно сказала: «Ты мне сильная нужна. Детей оставь, и Повелителя. У меня тоже сын есть. Это другое. А сердце и правда мне принадлежит. Мое по праву». Теперь Хасеки ее отсылает. Ну где же обещанное облегчение? Хюррем клянется Сулейману в любви и верности, а в мыслях совершенно другой человек. Впервые за долгое время ее грызет вина за вранье. Оно повсюду, течет по жилам султанского дворца, тонкими паучьими сетями обвивает всякого, кто здесь оказывается, и ее тоже обвило. Власть никогда не дается легко и безгрешно. Теперь Хюррем понимает: ей необходимо и то, и другое. И власть, к которой она всегда стремилась, и Махидевран, которая разожгла ее сердце, заставив испытывать самые противоречивые чувства. А времени у них, между прочим, осталось так мало… …Махидевран приходит заполночь, не заботясь ни о приличиях, ни о безопасности. В серебристом полупрозрачном ночном халате дымкой проскальзывает в покои Хасеки через тайный ход. У кровати Махидевран на мгновение застывает, позволяя себя разглядеть в свете ярко горящей лампы, которую держит в руках. Губы ее плотно сжаты, но взгляд мягок, спокоен. Значит, пришла попрощаться. Хюррем не произносит ни слова, боится разрушить очарование этого мгновения, развеять фантасмагорический морок. Неужели это их последняя ночь? Махидевран ставит лампу на прикроватный столик и, подобрав подол ночного халата, забирается на постель. Глядит на Хюррем сверху вниз, и глаза ее, вечно излучающие холод, вдруг наполняются такой запредельной тоской и любовью, что хочется заплакать. Просто сдаться, склонить покорно голову и выплеснуть все скопившиеся слезы. Махидевран невероятно красива в этот момент, еще больше, чем обычно. Не человек — ангел во плоти. А при ангеле можно и покаяться, благо, грехов у Хюррем хватит на исповедь хоть до самого утра. Махидевран опускается прямо на нее, худые колени упираются в бока — не сдвинуться. Как и всегда, она желает контролировать, подчинить Хюррем своей воле. Хюррем каяться передумывает, оставляет свои грехи при себе. Она дотрагивается к ней осторожно, боясь спугнуть, но убедившись, что никто не собирается исчезать во мраке ночи, притягивает теплое тело поближе к себе. Махидевран понимает ее без слов, будто мысли читая. Накрывает их тела одеялом и жмется ближе, заполняет собой все вокруг. Хюррем утыкается ей в шею, вдыхает сладкий аромат и чувствует, как внизу живота тянет предвкушающе-нетерпеливо. Нерешительно медленно, будто ожидая особого разрешения, Махидевран скользит ладонью по ключицам, вычерчивая замысловатые узоры. — Я думала, что ты уже не придешь, — сдается Хюррем и перехватывает руку девушки, желая привлечь внимание к серьезности свои слов, — я обидела тебя, да? — Ты еще такой ребенок. Голос ее низкий и тихий. Хюррем ловит себя на мысли, что готова что угодно выслушать, лишь бы та не меняла свой тон. Нет разницы между словами о любви и проклятиями, когда их произносят таким голосом, потому как сами по себе слова просто перестают иметь какое-либо значение, и приходится читать между строк. — Махидевран, — шепчет Хюррем и льнет к девушке еще ближе, зарывается лицом в ее распущенные волосы, вдыхает терпкий цветочный аромат, — не уезжай. — Ты же сама хотела, чтобы я отправилась в Манису, а теперь просишь остаться? — Прошу. Я… — она сбивается и трепетно выдыхает, когда губы Махидевран вдруг касаются ее груди. Хюррем хочет договорить, ведь столько проблем им нужно обсудить. Однако изо рта вырываются только приглушенные вздохи. Эгоистичная Махидевран всегда ставит сиюминутные желания поверх всего остального. И Хюррем это в ней нравится. Пока эти холодные тонкие пальцы касаются ее и пока она видит эту улыбку, эти сияющие глаза, ничто более не важно. Весь мир может подождать, пока она рядом. На утро Махидевран покидает дворец. Хюррем не знает, когда увидит ее снова, но надеется, что жизнь в Манисе пойдет ей на пользу. «Пускай отдохнет от дворцовых интриг, сплетен и заговоров», — отговорка, конечно, слабая, но Хасеки тешит ею себя, чтобы стало хоть немного легче. Она же хотела этого… так ведь? Ей была нужна эта клятая власть, и вечное соперничество с Махидевран угрожало всем ее планам, но… Но почему же тогда так больно в груди, почему сердце сдавливает в тиски невидимая сила? Почему у нее появляется такое неуместное ощущение, будто она совершает большую ошибку? Еще одну… Прижав Махидевран к стене, перекрыв пути к отступлению, Хюррем целует ее как в последний раз, и плевать, если кто увидит. Махидевран сопротивляется только поначалу, но не сильно, больше для вида, а затем и вовсе отвечает на настойчивый поцелуй, обвивает ее шею своими тонкими руками. — Моя глупая русская рабыня, — усмехается Махидевран сквозь поцелуй, — нельзя так просто уводить меня за собой на глазах у слуг. Пойдут разговоры… — С каких пор ты об этом переживаешь? — Хюррем возвращает ей насмешливую интонацию, — тебе есть дело до досужих сплетней? — Есть. Иначе бы не сдалась так просто и не уехала из дворца, — с укором произносит Махидевран, — кто-то из служанок начал подозревать. Я слышала, как они шептались за моей спиной. Пока что ничего серьезного, но ты знаешь, что будет, если они все поймут. Это… большой грех. Харам. Хюррем всю будто бы передергивает, исчезает напускная игривость, взгляд становится серьезным и сосредоточенным. Она выдыхает болезненно, сжато, пересиливая желание наплевать на все и делать только то, что ей хочется. — Вот почему… Ты думаешь, что если мы будем какое-то время порознь, то слухи утихнут. Нечто лопается внутри, словно надувной шар, и ей становится странно, легко и тяжко одновременно, палитра желаний смешивается, Хюррем мечется, тщетно пытаясь ухватиться хоть за что-то. Махидевран в этот раз оказалась предусмотрительные, чем она. — Будь мы в других обстоятельствах… — начинает было Хюррем, но ее перебивают. — Ни за что. Именно эти «обстоятельства» и свели нас вместе, — так уверенно. Глаза Махидевран пылают, когда она произносит это сокровенное «нас», ее тон словно возвращает Хюррем к жизни, к свету. Хасеки не в силах удержаться, она запускает пальцы в шелковистые темные волосы, прижимается ближе, насколько это вообще возможно, и снова, не спрашивая разрешения, целует Махидевран, прикусывает тонкие мягкие губы в надежде забыться, уйти от всего. Мало, мало, мало… ей чертовски мало этих поцелуев. Махидевран еще не уехала, а она уже безмерно скучает. — Я люблю тебя, — шепчет Хюррем, едва касаясь губ Махидевран своими, — поэтому обязательно возвращайся. — Кончено же я вернусь, — Махидевран утешающе целует ее в лоб, затем ласково в нос, уголки глаз, еще не успевшие покрыться морщинами, а затем снова в губы — горячо и нежно, — не думай, что сможешь так легко от меня отделаться. — Я и не надеюсь, — искренне улыбается Хюррем. Гордо поднятый подбородок и карие, искрящиеся азартом глаза, легкое платье, подчеркивающее статную фигуру и переливающиеся в свете ламп драгоценности, этот упоительный запах и сводящая с ума улыбка слегка покрасневших и безумно манящих губ — именно такой Хюррем ее и запоминает. Тем же днем, оставшись в одиночестве в своих покоях, она находит знакомую изумрудную заколку, принадлежащую Махидевран. Ее, конечно, оставили здесь нарочно, и Хюррем тоскливо улыбается, перебирая драгоценность пальцами, невольно вспоминая прошлую ночь. Даже слабый запах, сохранившийся на ней, сводит с ума. Хюррем мысленно обещает, что будет хранить эту вещицу как зеницу ока до тех самых пор, пока спустя время они с ее обладательницей не встретятся снова. А они обязательно встретятся. Через год, а может и меньше. Хюррем нужно лишь придумать приличную причину, чтобы одним прекрасным ранним утром отправиться в Манису.