Кровь и пепел
22 ноября 2022 г., 14:43
Когда Галадриэль засыпает, она видит, как тьма неостановимой волной катится по Средиземью. Тяжелая, удушающая, обжигающая, такая, что ни вдохнуть, ни выдохнуть — она сметает всё на своем пути и накрывает с головой.
Из ночи в ночь Галадриэдь стоит перед клубами надвигающейся тьмы — и захлебывается ими. Иногда эльфийке кажется: за столетия она наглоталась столько смерти, грязи и боли, что вот-вот начнет ее откашливать, сплевывая вязкую и металлическую слюну. Во рту горчит.
О, если бы она могла откашлять хотя бы часть отравляющих воспоминаний — о том, как орочьи клинки входят в плоть ее собратьев, и как мягко входит в орочью плоть ее собственный. Но воспоминания никуда не уходят; они продолжают разъедать изнутри, подобно лепре.
— Галадриэль, — рука, липкая, черная, хватает за раскаленный доспех. — Галадриэль!
Ее пальцы сжимают успокаивающе-холодную рукоять кинжала быстрее, чем хоть сколько-то внятная мысль пробивается сквозь звон мечей, нечеловеческое рычание и хлюпанье крови. Галадриэль распахивает глаза, подскакивает и выбрасывает руку вперед; серебряный клинок вспарывает воздух.
Вокруг только темнота. Эльфийка жадно тянет ртом воздух, пытаясь сделать вдох.
— Осторожно, во имя Эру! — она чувствует, как противник напротив отпрянул. Кровать под ней жалобно скрипнула, когда некто очень знакомый — но сейчас Галадриэль не может даже разобрать, друг это или враг, — уклонился от выпада.
Поверх ее пальцев, сжавшихся на оружии мертвой хваткой, ложатся чужие, теплые, даже ласковые. Отводят в сторону. Взгляд всё больше привыкает к темноте, и уже можно разобрать силуэт, сидящий на краю постели.
— Это я, Элронд, — успокаивает ее голос напротив. — Ты снова кричала во сне.
Галадриэль дышит шумно, судорожно. Силуэт приобретает отчетливость и детали, и вот она уже видит эльфийские черты лица перед собой. Не орочьи.
Она убирает подрагивающую руку, так и не спрятав кинжал, и спускает ноги на пол. Тело больше не стискивает доспех, а невесомо окутывает ночная рубаха. Это был всего лишь очередной, полный тьмы ночной кошмар. Нескончаемый, даже когда выпадает короткая передышка в приветливом солнечном Линдоне.
Ладони друга ложатся ей на плечи, приобнимая аккуратно, но крепко; только сейчас эльфийка замечает, что мелко дрожит.
— Áva rucë, — говорит Элронд и убирает ее золотистые волосы с покрытого испариной лба. — Всё хорошо.
Галадриэль слабо кивает и отстраняется. Она наконец отправляет клинок в ножны, и чем тише колотится сердце, эхом отдаваясь в висках, тем явственнее на смену страху приходит стыд. Смотреть на Элронда, снова прибежавшего выдергивать ее из объятий ужаса, отчего-то неловко; однако тот понимающе молчит и даже, кажется, грустно улыбается одними уголками рта.
— Прогуляемся до Древа? — предлагает он, первым нарушая тишину, овевающую их обоих. Не дожидаясь ответа, полуэльф встает и протягивает Галадриэль раскрытую ладонь; она колеблется, но всё же хватается за теплые пальцы и поднимается следом.
Она натягивает накидку поверх легкой ночной рубашки и пристегивает к кожаному поясу клинок Финрода, с которым не расстается ни днем, ни ночью. В Линдоне думают, что это дань памяти павшему брату, чью клятву — уничтожить посеянную Сауроном тьму — она приняла. Пусть так; пусть не догадываются, что бесстрашная Галадриэль попросту немеет без оружия поблизости — и продолжила бы неметь от страха, даже если бы вокруг был сам беззаботный Аман. Она всегда готова к бою.
Они молчат до тех пор, пока не выбираются наружу: прохладный воздух залезает под легкую ткань, путается в подоле и холодит горячие, обожженные воспоминаниями щеки. Становится легче, хотя путь к священному Древу открывает вид на восток — горизонт подернут розовой дымкой, так похожей на размазанную по коже эльфийскую кровь.
Элронд кладет ее руку себе на локоть.
— Знаешь, — говорит он как бы между делом, — Линдон повидал немало эльдар и нолдор из тех, кто прошел Войну гнева. Тебе не стоит стыдиться. Многих из них так же терзают картины увиденного — будто бы они не возвращались с востока, будто бы война для них так и не закончилась.
— Война так и не закончилась. И я должна быть там, — подтверждает эльфийка и крепко поджимает губы, глядя прямо перед собой. Друг едва слышно вздыхает, но голос его остается терпеливым.
— …Однако же время залечивает раны, даже если это раны глубиной в столетия. Многие из эльдар находили утешение в свете Древа. Тебе нужно сделать передышку, Галадриэль, — в голосе Элронда прорезается мольба. — Саурон повержен, тьма отступила. Ты борешься с отдельными ее облачками, и поверь, они не успеют разрастись за пару десятилетий, пока ты отдыхаешь здесь. Всё самое страшное уже позади.
— Нет, — упрямо отвечает Галадриэль. — Всё самое страшное только начинается.
Когда она успела оглохнуть к голосу разума? Сменила мудрость эльдар на почти что гномью закостенелость? С каждой короткой, всё более редкой остановкой в эльфийском Линдоне она словно теряет еще один кусочек себя. Легкие всё больше наполняются пеплом боли, упрямства и тьмы.
Золотистый, всепроникающий и всеуспокаивающий свет Древа отдается резью в глазах, когда она замирает у его подножья. Галадриэль от него больно. Галадриэль кажется, что даже дышать рядом с сиятельной кроной — значит осквернить, заразить ее своей болезнью.
— Мы выдвигаемся завтра на рассвете. Передай это отряду, — заявляет она, поворачиваясь спиной к Древу и твердо глядя в лицо полуэльфа, улыбающееся свету.
Блаженное спокойствие в его чертах медленно гаснет:
— Ты не сможешь убежать сама от себя, — говорит Элронд неожиданно просто и незатейливо. — Признай, что ты не преследуешь Саурона и его приспешников — ты боишься остаться наедине с собой, боишься, что даже отомстив за Финрода, ты уже не сможешь вернуться к мирной жизни. Как твой друг, я не могу оставаться молчаливым наблюдателем, и прошу лишь об одном: пытаясь разрушить оплот врага, постарайся не разрушить себя вместе с ним.
Его собеседница недовольно поводит плечами.
Мудрый Элронд, сохранивший куда больше хладнокровия, чем она, на этот раз неправ. Галадриэль не преследует тьму и не бежит от нее: она отводит тьму от Линдона и от тех, кого она обязалась защищать.
Тьма придет не с севера и не с востока: тьма придет вместе с ней. Она видит это во снах так же отчетливо, как внутренности собратьев по оружию, когда тех ночь за ночью вспарывают орки. Галадриэль наглоталась столько тьмы, в ней столько неразрешимой ярости, что остается только идти всё дальше от света Древ в надежде, что, когда Саурон воспрянет и тьма прокатится по Средиземью, пепел погребет только ее одну.
И однажды, когда пепел Ородруина будет нестись на нее уже наяву, забьет пылью рот, выжжет всё, за что она так старательно боролась — когда по ее собственной глупости и слепой ярости разверзнется Мордор — тогда она перестанет наконец слышать бесконечный звон клинков и ощущать на губах привкус крови. Вот тогда самое страшное наконец случится и останется позади, и ее кошмары отступят.
Ибо бояться будет больше нечего.
