Дикари

Прошло более 6 месяцев с тех пор, как я отправил домой последнее письмо, я так и не дождался. Взволнованный столь длительной паузой и разочарованный в прибыльности выбранной мной профессии старателя я отправился на родную ферму, продав прямо на приисках все свое, теперь уже не нужное, снаряжение и те немногие крупицы золота, которое мне удалось добыть. Было очевидно, что что-то случилось, вопрос оставался лишь в том, насколько трагичны эти события были. До последнего момента я убеждал себя в том, что этому таинственному молчанию найдется объяснение, которое успокоит мою душу, а не покалечит её. Однако чем ближе я подъезжал к родным окрестностям, тем явственнее мой внутренний голос подсказывал готовиться к самому худшему. Так оно и оказалось. Место, где я провел свое детство и юность, нельзя было узнать, царивший вокруг хаос мог повергнуть в ужас даже человека, случайно проезжающего мимо и не имеющего к этим местам никакого отношения. Но все мое внимание было сосредоточено на другом. Возле поросшей дерном и мхом могилы моего почившего отца возвышались три свежих бугорка, под которыми лежали моя мать, брат и сестра, присыпанные рыхлой землей. Позже в одной из местных забегаловок мне расскажут, что вся моя семья была зверски убиты индейцами, которые не погнушались забрать с собой скальпы ни в чем неповинных детей и беззащитной женщины. Позеленевшие и раздувшиеся тела брата и сестры лежали около входной двери, об косяк которой им разбили головы, а мать нашли изуродованной в доме. Собственную голову с отрезанным языком, выбитыми зубами, пустыми с запекшейся внутри кровью глазницами и оголенным черепом с налипшими на него жирными зелеными мухами она держала у себя на груди. Мне становиться плохо от одних рассказов об этой картине. Внутри меня все вскипает, я готов рвать и метать, но понимаю, что бессилен. Я ничего не могу сделать, все уже свершилось, ничего не вернуть и не исправить. Однако я не могу смириться с судьбой, я не найду себе покоя, пока не начну действовать. Делать хоть что-то, лишь бы смирить горечь утраты. Мою боль и мой гнев может усмирить только месть. На вырученные на приисках деньги я купил себе револьвер, который, по заверениям продавца, был самый лучший в своем роде, а также порох, капсюли и пули, и отправился на поиски дикарей. По пути я последний раз зашел в родные места попрощаться с могилами, и взять из сожженного амбара нож для забоя скота. Никогда прежде я не убивал людей, однако мне было бы непростительно считать тех, кто столь жестоко расправился с моей семьей, людьми. Это животные. А животных мне приходилось убивать не раз, живя на ферме. Не так уж это и сложно – раз и готово. Абсолютно каждый человек хоть раз хоть кого-то да лишил жизни, причем я готов поспорить, с превеликим удовольствием. Любая белоручка испытывает огромное наслаждение, прибив надоедливого комара или назойливую муху. Так чем муха, по большому счету, отличается от кролика, свиньи или человека? Недели скитаний по горным прериям Нью-Мексико в итоге привели меня к желаемому результату. Я наткнулся на небольшое поселение индейцев. У меня появились все шансы убить как можно больше народу прежде, чем меня убьют самого. Близ поселения возвышалась гора, которая натолкнула меня на создание плана, к исполнению которого я приступил немедленно. Этой же ночью я взобрался на гору и развел костер. Я старался поддерживать пламя как можно ярче и по мере возможностей подбрасывать сырой дерн, чтобы создать больше дыма. Вскоре меня заметили, и в мою сторону выехало 3 всадника. Огни поселения и так мелькали не близко, однако время, за которое всадники доехали до меня на расстояние выстрела, показалось мне бесконечным. Время действовать. Я достал револьвер и выстрелил, 2 пули пришлись точно в цель, а третья к моему ужасу и разочарованию упала ко мне под ноги. Порох в некоторых каморах отсырел от ночной росы. На пистолет больше не было надежды, и я приготовился принять смерть от третьего всадника, оставшегося в седле. Слезы обиды за себя, за семью выступили у меня на лице, обиды на весь мир за то, что я так и приставлю к ответу этих дикарей, что их злодеяния так и останутся безнаказанными. Однако третий всадник круто повернул и поскакал прочь от места гибели его товарищей. Я перезарядил револьвер и стал осматривать окрестность на предмет того, как мне лучше поступить. И тут я заметил, что один из поверженных мною индейцев двигается, он отползал к подножью горы. Смесь злорадства, ярости, азарта и ликования взыграл во мне. Я кинулся к раненному дикарю, позабыв обо всем на свете, предвкушая предстоящую расправу. Через несколько мгновений я уже стоял над своей жертвой. Индеец был, словно в забытье, он тупо полз к подножию горы, словно там его ждало спасение, словно там он был бы в безопасности и рана перестала бы его мучить. Я достал нож и наклонился над дикарем, который словно не обращал на меня внимание. Уверенным движением я рассек ему горло, горячая кровь потекла ручьем по гонному склону, поднимая в морозный ночной воздух клубы пара. Когда нож стал скрежетать о позвоночник, я разогнулся. Хрип умирающего индейца наполнил, словно, всю долину. Настойчиво всасываемый в разрезанную трахею воздух с бульканьем прорывался сквозь поток крови в легкие, словно в этом еще имелся смысл. Тело до последнего продолжает жить, цепляется за малейшую возможность, но все безуспешно. Хватаясь в предсмертной агонии за пучки травы, торчащие из рассохшейся земли, и вырывая их из почвы, словно не желая в одиночестве расставаться с жизнью, индеец умирает. Говорят, что для индейца честь и упоение умереть в бою, и что мать будет горда своим сыном, падшим на поле брани, она будет радоваться за него. Однако, как по мне, это все ложь. Ни один человек, будь то дикарь или сверхидейная личность, не будет испытывать ничего кроме страха от собственной смерти и горя от смерти близкого человека. Такова природа всего живого. Однако индейцев это не волновало и не останавливало, не будет останавливать теперь и меня К этому моменту я спустился к подножию горы, отошел немного вглубь прерии и стал возвращаться к костру, поднимая за собой примятую траву и заметая следы, в надежде на то, что этот дешевый трюк сможет отвлечь столь опытных следопытов, как индейцы. В сапогах хлюпала, постепенно превращаясь в липкую массу кровь убитого индейца. Мой план сработал, появившийся вскоре отряд, практически не задерживаясь у подножья горы, поскакал по ложным следам вглубь прерии, все дальше и дальше удаляясь от поселения. Наступала основная часть моего действа. Взяв лошадь убитого индейца и обнаружив в седле томагавк и еще один револьвер, я поскакал к поселению в надежде на то, что в нем осталось как можно меньше мужчин. Мысли мои имели такой характер вовсе не из трусости, а из тех соображений, что чем позже меня убьют, тем большей кровью я возмещу гибель моей семьи. Подъезжая, я выстрелил в воздух. Из своих шалашей вывалились все люди, оставшиеся в поселении с ликами ужаса на лице. С оружием оказались всего лишь трое, коих я тут же застрелил. Женщины, дети и старики заметались среди своих убогих жилищ. Я вынул из костра в центре поселения пылающую головешку и поджег ближайшие ко мне хибары. Внутри раздался плач детей. Никто как-будто даже не обращал на меня внимания. Казалось, что вокруг меня водили хоровод, даже не пытаясь спастись, нарочно раззадоривая меня и подставляя свои тела под мою губительную руку. Первый удар пришелся какому-то старику по голове, когда тот куда-то тащил неимоверный по своим размерам мешок. Топор его собрата проломил череп и перемолол его содержимое в кашу, обрызгав меня темной кровью и мозгами. Поначалу я подумал, что промахнулся и просто взмахнул топором в воздухе, так как не почувствовал никакого сопротивления и не заметил брызг крови, однако обмякшее тело старика тут же грохнулось на землю. Упавший мешок оголил свое содержимое. Всякий хлам, по типу керамических посудин и тыквенных бутылей, наполнял его. Я поднял одно из керамических изделий, похожее на кружку или вазу, и метнул в толпу метающихся людей. Он угодил промеж лопаток одной из женщин, упавшей от этого на землю. Подбежавший к ней ребенок пытался поднять (по-видимому) свою мать, однако был остановлен мной. Я схватил его за ноги и со всей силой ударил о каменистую землю. Глаза ребенка потухли и закатились, а из ушей носа потекла кровь. Сзади меня раздался душераздирающий крик. Лежавшая на земле женщина, которую я сбил с ног, заходилась в истерике, которая окончилась на том, что висок индианки был проломлен каблуком моего сапога. Небольшая группа людей убегала прочь, я расстрелял в них все оставшиеся в каморах заряды. Несколько человек упали, некоторые из которых, по-видимому, были не убиты, а ранены, и просили о помощи, простирая руки в сторону убегающих все дальше и дальше соплеменников и крича им что-то вслед на непонятном языке. Оставшихся в поселении людей ждала незавидная участь, впрочем, у моей семьи она было не лучше. Не желая отдавать на растерзание незнакомцу своих детей, женщины загоняли младенцам в роднички гигантские иглы, а сами либо смиренно ждали своей участи, либо безуспешно нападали на меня, либо пытались спасти детей постарше. Одна выжившая из ума старуха полезла ко мне в объятия, но в ответ получила удар ножом в глаз, а затем и в сердце. Одному старику я сломал нос и тот задохнулся, не в силах дышать ни смятыми ноздрями, ни ртом с затекающей туда густой кровью. Другой споткнулся, упал ко мне под ноги и остался лежать бездыханным с проломленным внутрь горла кадыком. Последним стал пахнувший мочой и калом обездвиженный дикарь, пол которого определить было невозможно, которого я бросил в догорающий костер. Он вопил со страшной силой, оставаясь при этом абсолютно неподвижным, за исключением бешено вращающихся глаз, которые медленно запекались. Дело сделано, но легче мне как-будто не стало, а вроде даже наоборот, печаль еще сильнее въелась в сердце. К собственному удивлению, я сумел добраться до ближайшего города, будучи не пойманным индейцами и не подвергнутым их изуверским пыткам. Деньги, вырученные за продажу индейских скальпов, которые я не погнушался взять, позволили мне оплатить недельное проживание, отдых и какое-никакое развлечение. В один день в городе появился отряд кавалеристов, с коими я не преминул поговорить, так как видел возможность службы в армии наиболее оптимальным способом продолжения своей жизни. Оказалось, что племя индейцев, на которое я напал, поддерживало дружественные отношения с правительством нашего округа. Однако после случившегося они встали на тропу войны. Уже десятки переселенцев подверглись нападению. Теперь в дело вмешивается армия и добровольцы. Я был безмерно рад. У меня появилось официальное разрешение мстить этим дикарям и убивать их.