Under The Red Cloud
13 апреля 2023 г., 08:12
В классической механике законы сохранения энергии, импульса и момента импульса выводятся из однородности/изотропности лагранжиана системы — функция Лагранжа не меняется со временем сама по себе и не изменяется переносом или поворотом системы в пространстве.
Платье мисс Сони валяется на полу. Сна нет ни в одном глазу, и теперь я размышляю об этом платье: пышной бесформенной лужице, которая растеклась по доскам коттеджа. Дорогущем платье мисс Сони, бездумно смятом если не Танакой, то ею самой. Они всегда целуются красиво. Думаю, это оттого, что делают они это на равных. И никогда так не целуют меня. В порыве мисс Соня целует меня нахально, как бывалый моряк или вояка грязно набрасывается на девчонку в кабаке. Танака же действует по-господски настороженно, приручает из раза в раз. Но оба обожают резаться о зубы. Один раз порежутся — и всё, пиши пропало. Сорочка мисс Сони вся набекрень, однако Танака даже во сне готов защищать её честь, и одета она теперь в его руки, его лапищи, как клапаны, прикрыли её оголившуюся грудь. Она красиво, еле слышно, ровно дышит, идеальна даже во сне. Он же — ревёт и пропускает воздух, словно в него турбина встроена. Ну, то есть тоже красив, просто по-другому. Я встаю и чешу задницу: от такого вида захотелось поработать. В платье, которое я всё же решаю поднять, успели торжественно обосноваться всяческие короли и боги. Могу их понять: этот мягкий подол так и манит в него зарыться — но перенести их всё же придётся. Джам-Пи не просыпается, даже когда я беру его на руки, Чам-Пи вразвалочку отправляется к кормушке, Сан-Ди забирается мне на плечо, щекоча коготками кожу, и уютно там устраивается, Мага-Зи же начинает бегать вокруг, яростно кусая меня за пальцы ног, и по дороге к кровати мы тихо препираемся, потому что оба злимся, но оба не желаем будить хозяев. — Если продолжишь так делать, чувак, молись, чтобы я хоть ещё раз согласился апгрейдить твой городок, — я всё-таки перехожу к откровенным угрозам, и Мага-Зи, конечно же, кусает меня снова. Вечно сонный серый комок оказывается на моей подушке, где-то в углу коттеджа шебуршит корм, зубастый мудила самостоятельно карабкается вверх по простыне, не просит помощи, которую я всё равно предлагать не буду. — Слезай, детка, поездка окончена, — говорю я Сан-Ди, но та, словно самописец, что-то стрекочет, и не думая меня покидать. — Мой бес, дух ночи завладел тобою? — хрипит вдруг со сна Танака, и меня передёргивает. Он и его чёртовы словесные извращения вечно застают меня врасплох… — Не спится, чел. Думаю поработать. — Вернись же; так и быть, я, великий Танака Гандам, убаюкаю тебя, в царство Морфея проложу твой путь. Тьма создана для дум и ритуалов! Для твоих волшбы же и чудачеств нужен яркий свет. — Да я у себя посижу, не кипишуй ты. Он хмурится: — Воля твоя. Ступай же, но позволь Звёзд Разрушительнице быть спутником твоим во мраке ночи. Сан-Ди издаёт гордый писк. — А ты не помешаешь мне, красавица? — чешу её за ушком я, и она пищит ещё раз. — Главное, чтобы ты, бес, не помешал Лисице Серебристой исполнить своё предназначенье, — усмехается Танака и, пропуская через пальцы драгоценное золото волос мисс Сони в попытке заплести их в кривенькую, слабенькую косу, ждёт, пока я влезу в свой комбез. За хорошую шевелюру вечно приходится платить, и косички, как эта, тупо ни о чём, к утру подобное точняк развалится, так что колтуны расчесать невозможно будет, поэтому, взяв на туалетном столике расчёску, я иду обратно к кровати. Когда я прогоняю его руки и принимаюсь всё это убожество расплетать, Танака убийственно на меня глядит, но я давно уже научился не дрожать под этим взглядом. От страха, по крайней мере. Он долго смотрит на меня так, достаточно долго, чтобы я успел расчесать её волосы, но когда я берусь плести крепкую, как канат, косищу, он всё же перестаёт меня сверлить и возвращает правую руку мисс Соне на грудь. Она чуть ворочается в изгибе его локтя — мы оба замираем — и, наконец, устраивается на его руке, как деталь встаёт на место. Съехавшая только больше сорочка приоткрывает её гладкие молочные бёдра, на контрасте с его мертвенно-бледными, покоцанными и слегка поросшими, и если раньше у меня были мысли всё-таки попозже прикорнуть, то теперь мне точно будет о чём другом подумать на досуге. Увлечённый плетением, я не сразу замечаю, как свободная рука Танаки медленно покушается на мою задницу. Комбез я натянул по пояс, и Танака через майку гладит меня вверх по позвоночнику, заставляя краснеть и ругаться сквозь зубы, но у меня в руках есть верёвка, моё спасение от падения в пучины Ада. Хотя, зная мисс Соню, это, скорее, прямая дорога в самые его глубины. — Эй-эй-эй, полегче, животных против шерсти не гладят, Хомячелла. — Так ты, бес, всё же признаёшь, что Зверь? Чёрт, не вышло. Я терплю его редкую ласку ещё, пока мне в голову не приходит вариант, который бы убедил его меня отпустить: — Чел, мне что-то нехорошо, ты что, травануть меня вздумал? — Танака тут же одёргивает руку и оглядывает меня с таким беспокойством, что мне хочется ржать. А свои хотелки всегда лучше уважить, так что я закономерно смеюсь: — Ну и рожа у тебя, Хомячелла. — Ты, проклятое зло, сгинь с глаз моих! — в шипении Танаки звучит угроза, но он всё равно смущается и пытается спрятать лицо в макушке мисс Сони. Без шарфа ему тяжело. Коса ей до копчика. Вновь такая длина на моей памяти впервые. Впрочем, кто знает, чего я не помню? Проснувшись, мисс Соня наверняка похвалит Танаку. Я кладу расчёску на столик рядом с ним: обидно, конечно, но раз уж несправедливости не миновать, пускай хоть выглядит всё разумно. Через него я наклоняюсь поцеловать её в щёку и долго ещё разглядываю. Вблизи ресницы мисс Сони всегда напоминают мне участок клотоиды. Однажды я скажу ей об этом в лицо. Пока же — стесняюсь, и всё тут! Танака убирает свесившиеся патлы мне за ухо, привлекая к себе. Он стеснён и хочет что-то сказать, я тоже чувствую неловкость. Мы многое видели, знаем друг друга разными, но ни он, ни я, наверное, никогда не сможем с лёгкостью трепаться по душам. Переговоры — не наш талант. В конце концов, я всё же собираю волю в кулак и решаюсь спросить: — Всё в порядке, Гандам? Но он и сам в этот момент насупленно бормочет: — Казуичи, всё точно хорошо? — и мы оба смущаемся только больше. — Да спи уже, чувак, — показываю зубы я, и он с самодовольным фыркающим звуком треплет меня по голове, как послушную собачонку после удачного трюка, и отпускает. Иногда я разрываюсь между желанием начистить ему морду и зацеловать до звёздочек в глазах. — Не заставляй Лисицу ждать, бес! — напоминает Танака и укладывается обратно на подушки, устало сминая мисс Соню в своих руках и зарываясь носом в её волосы. Под покровом темноты, за закрытыми дверями, он очень многое себе позволяет. Мисс Соня заказывает себе — и мне — брендовые шампуни с материка, но ей плевать на цены, она настаивает, что они лучше подходят для окрашенных волос, чем те дешманские, что я беру в супермаркете. По дороге до мастерской я принюхиваюсь к своим волосам, всегда здесь пахнущим, как она. На моём плече Сан-Ди лижет свою шёрстку, и запашок разносится чисто танаковский. Я ухожу, но словно остаюсь.***
Мы с пацанами зависали в забегаловке после рабочего дня, когда Хината, меланхолично посасывая коктейль, сказал: — Рядом извергся вулкан. Ждите плохой погоды. — Хей, откуда знаешь, братан? — я с беспокойством оторвался от списка, на составление которого угробил две недели и на вычёркивание пунктов из которого — все последние дни. — Закаты жёлтые? — заметил Кузурю, посмотрев в окно, и Хината согласно кивнул. — Затяжные ливни, — включил Метеоролога он, — резкое похолодание, возможно, даже град, усиление ветра, шквал, температура ниже в… — Ну что за дерьмо, — простонал я, упав подбородком на блокнот, и с горя натянул шапку на глаза. — Я ведь так хотел сводить мисс Соню на пляж. Уломал-таки Ханамуру наготовить деликатесов, понимаешь ли, накупил всяких приблуд, починил шезлонги с прошлого раза… — Мы не говорим о прошлом разе, — тут же прервали они меня хором, пугающе сверкая левыми глазами: Хината — лазерно-красным, а Кузурю — …эм, каким есть. Мы ударили кулаками в знак молчания, ну и помолчали, пока Кузурю не сказал, тыча в мою сторону картофелем фри: — Сходите в кино или пожрите здесь, делов-то. — Не-не-не, чувак, она как пить дать захочет посмотреть ужасы, — скривился я. — А мне страшно смотреть её ужасы. А если не ужасы, то старьё «с подтекстом» и «творческими решениями», и не Куросаву даже, а какого-нибудь Осиму в лучшем случае. «Смертная казнь через повешение»? «Возвращение троих пьяниц»? «Коррида любви»? «Двойное самоубийство»? Депрессняк за депрессняком, даже не знаю, что хуже!.. — Так ты выбери фильм наперёд, — предложил он. — А-а-а вдруг… вдруг ей не понравится? — Выбери такой, чтобы понравился, и заимей уже чёртовы яйца! — рявкнул на меня Кузурю. Он всегда заботился по-своему. — Например? — Я ебу? Я не этот… Не кинолог. — Эм, не хочу тебя огорчать, но кинологи собак разводят, — внёс свою лепту Хината. — Ну так я и говорю, что не кинолог! — неловко поправил галстук Кузурю, и мы закатили глаза, пытаясь скрыть от его гнева свои улыбки. — Что ты предложишь, братан? — взмолился я, обратившись к Хинате. В задумчивости тот с громкими сюрпающими звуками прикончил коктейль, поскрёб трубочкой по донышку, собрав все до единой капли, и, наконец, наградил моё терпение: — Первый «Годзилла»? «Кинг-Конг»? «Франкенштейн»? И старьё, и ужасы, вроде как. Немного весёлые даже. Я полез обнимать его через стол: — Чел, я тебя люблю! — Фу, блядь, меня стошнит сейчас от ваших слюней! — возмутился Кузурю, пока Хината от меня отбивался, стараясь при этом не разбить стакан. — Шли бы вы в мотель! — Я и тебя люблю, босс! — переключил я своё внимание на него. — Киношка — это ж идеально! Можно прям туда жрачки натащить. Попкорна, сладостей, хот-д… — Хината вдруг невнятно хрипнул и заткнул мне рот. Я попытался вывернуться и замычал: — Бвафан, кква хра? — Чего это ты там ещё собираешься в кинотеатр протащить, ублюдок? — спросил Кузурю таким до усрачки пугающим тоном, будто собирался отрубить мне палец. Зачем ходить на ужасы, если и без того под боком такие страхи? Хината поспешил ответить за меня: — Х-х-ходзитя, верно? — от перенапряга вдоль тонкого шрама на его лбу выступил пот. — Впще-то!.. — Именно, Казуичи хочет приготовить Соне чай, Фуюхико! Она ведь любит всё в таком духе, знаешь, «японский тя» там, «японские моти»… — Да? — Кузурю остыл и покосился на меня теперь с уважением. Хината меня отпустил, с облегчением вздохнув. Я так нифига и не понял, но, кажется, сам того не ведая, пережил мини-Апокалипсис. Не первый, впрочем, на нашем-то веку… — Тогда я попрошу Пеко тебя научить. Чаи она варганит неплохие. — Спасибо? Как я и говорил, заботился он по-своему. Хороший босс всегда стоит горой за свой клан. Мы посидели ещё; я принялся за новый список, Хината зафигачил себе новый коктейль, на сей раз клубничный, Кузурю прикончил картошку, а после ушёл чистить оружие: то был день гладкостволок. Хотя от вида клубники мне без причины становилось тошно, я терпеливо молчал. Очередной напиток сгинул медленно, но неотвратимо. — Казуичи, послушай… — Я знаю, что ты скажешь, братан. Но ты не подумай, я не лезу. Я делаю всё по заветам великих. Как делал ты, со всеми нами. Это свидание ни к чему её не обязывает. Просто друзья хорошо проводят время. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы не просто… Но какому человеку не хочется? К тому же, она согласилась. — Да ты гонишь! — Я позвал. Вежливо. Она согласилась. Остальное меня волнует мало, чувак. — Казуичи, я всё понимаю, но ведь Соня… и Гандам…***
Как у стопроцентной***
Я сидел недалеко от Пекоямы, в уголке, молчаливо наблюдая и стараясь не елозить, что было сложновато. В конце концов, вечно сидеть на коленях «как положено, сукин ты сын», я не привык. Её голова чуть наклонялась вперёд время от времени, губы были сложены в тонкую, как лезвие бритвы, линию, а руки слегка дрожали. После Пробуждения ей всё ещё было сложно координировать движения, что для мечницы — дело дрянь. Поэтому она тренировалась, впрочем, как и всегда, на пределе своих сил и возможностей. Кузурю считал, что в этом помогают даже такие тягомотные вещи, как икебана, бонсай и пресловутая чайная церемония. В воздухе витал аромат благовоний, зажжённых у портрета Нацуми в нише. Мои колени молили о пощаде. Из деревянного динамика под потолком записанными голосами на повторе стрекотали цикады: на Бармаглоте их не водилось. (Позже, в какой-то из итераций, мисс Соня и Танака с упоением рассказывали мне про местных эндемиков, но я, каюсь, практически всё позабыл. И не потому, что у меня память дырявая, вы не подумайте! Просто много у меня их, воспоминаний этих, слишком уж много, а голова-то — она одна!..) Чайник стукнулся о чашку, чашка опрокинулась, на низком столике образовалась бледная лужа, а оттуда струйки потекли на татами, и Пекояма уткнулась неживым взглядом в пятно на ситнике. Кузурю, сидевший на улице и созерцавший пруд, что отражал в себе чуть пожелтевший закат, беззвучно поднялся, прошёл в дом, усевшись напротив неё ровнёхонько на то самое пятно, и поднял чашку. Рукав его серого домашнего кимоно промок от попадания в жижу на столе. — Ещё раз. — Да, оябун. В тот момент я разглядел, как сильно он заматерел за то время, пока пытался её вытащить. Она стала лить чай под его надзором, и пусть лицо её было спокойно, руки Пекоямы задрожали только больше. Мне стало тошно смотреть: видеть такую сильную женщину в столь отвратном положении было невыносимо. Я встал и вышел на веранду. Вокруг пруда прыгала лягушка. За моей спиной снова клацнул чайник. — Ещё раз. — Да, оябун. — Спину ровнее. — Хорошо, оябун. Я спустился в траву их двора босыми ногами — мои кроссовки остались у входа, потому что «у нас тут приличный дом, а не сральник», — и прошлёпал до пруда. Лягушка выскользнула из моих рук, когда я попытался её поймать. Я закатал штаны повыше и полез в воду. — Ещё раз. — Да, оябун. — Локоть выше. Нет, чуть ниже. — Поняла, оябун. — Пеко, ты станешь моей женой? — Я уже Ваша жена, оябун. — Хорошо. Отставь чайник. Сколько недель, покажи? Я повернул голову. Пекояма, нет, Кузурю, подняла в воздух дрожащий кулак. Верно… Ого, второй месяц уже, как время-то летит. — А теперь давай, как иностранцы. — Она развела пальцы и поводила ими в воздухе. — И по-нашему?.. — Её сильная ладонь вновь собралась в крепкий кулак. Дрожь немного утихла. Кузурю легко рассмеялся и указал на чайник: — Ещё раз, Пеко. — Да, дорогой. Охровое небо разрезало молнией, пророкотал гром. И ведь всё-то Хината верно предрекал, гений, чтоб его. Нужно будет вечером поставить радиозонд. — Молодец, Пеко. Соуда, тащи сюда свой зад, да поживее! Интересно, заглядывала ли мисс Соня сегодня в отсек? Как бы из-за шторма техника из строя не повыходила… Кузурю, быстро спустившись во двор, схватил меня за руку и потащил в дом: — Шевели булками, тупица, сейчас ливанёт.***
Каждое погружение сродни американским горкам. Овари и мисс Соня шастают Туда как к себе домой, да и парни ни разу не жаловались, а вот мне — мне плохо, тошно, кишки сворачиваются. На самом деле, жутко. Жутко оттого, что не знаешь, с чем столкнёшься на сей раз и надолго ли задержишься. Всё прям-таки по законам жанра, будто ты гипотетический космонавт, путешествующий к центру чёрной дыры: не чувствуешь воздействия экстремальных приливных сил, пока не погрузишься в неё слишком глубоко.***
В Това-Сити я встретил папашу одного своего приятеля. (В клуб один мы ходили. Потом перестали, по очевидным причинам.) И да, безусловно, лукавство — так называть своего рода тюремное заключение, но ведь и вправду… встретил, верно? Будь моя королева рядом, может, сдержанно и похвалила бы то, как я поднабрался у неё всех этих дипломатичных эвфемизмов. Детишки называли его Чинчин. Грубовато, но метко. Он казался вялым и рохлей, но что яйца, что нервы у него были стальные. Мужик он был добрый, как и его пацан, поэтому изредка я захаживал к нему, приносил журналы в духе «Популярной механики» и «STAM» (старые выпуски; новые, конечно же, раздобыть не представлялось возможным) и заверял, что с его сынулей всё отлично. С папашей, как и с его пацанчиком, было интересно поболтать о железе. Когда Детям показалось, что я к нему зачастил, они стали подбрасывать ему в пищу и через дверь жаб и гадюк, но только это в такой ситуации его по-настоящему и пугало. Земноводных и рептилий Чинчин боялся до обморока. Впрочем, кричали от ужаса мы оба. И, страшно признаться, уносил их всегда я. Визжал, ворчал — но уносил. Опыт имелся, к моему стыду. А потом моего приятеля не стало. Та ещё история. Маньяки, интриги, повороты, как в дешёвой триллер-дораме. Моей королеве бы жуть как понравилось. Впрочем, у неё были дела поважнее. Я держал рот на замке. В любом случае, скоро всему этому должен был прийти закономерный конец. Да и что может быть отчаяннее, чем держаться за тростинку надежды, что твой ребёнок жив? Прислужник, мудак поехавший, тёрся тогда с Детишками и хихикал, мол, никакое это не отчаяние, мол, это я мужика жалел так. Дудки! Однажды я припёрся в мастерскую, и Прислужник сидел там, на небольшом отслужившем своё реакторе, который я на днях откопал из-под завалов и стал приводить в порядок. Он безразлично попинывал банку из-под содовой на моём полу, и лицо его было такое блаженное, что мне захотелось блевануть. Только я собрался его согнать, а лучше — и прогнать вовсе, как он выудил из левого кармана две палочки от мороженого и протянул мне со словами: «Испытай мою удачу», будто, блин, по привычке заглянул на выходные в казино. Его удачу я испытывать не хотел. Но этот мусор так елозил на несчастном оборудовании ценою в десять его никчёмных жизней, что пришлось повиноваться, лишь бы он свалил побыстрее. Мне досталась палочка с криво нацарапанным нулём. Он задумчиво посмотрел на свою руку, вякнул что-то о своём невезении, туманно пообещал перемен и, наконец, свалил, гремя цепью. На его палочке значилось «AB».***
Хаджиме — чувак понимающий, но всё равно ворчит всякий раз, когда я надолго пропадаю Там. Потому что штат у нас небольшой, и работы для меня — непочатый край. В том числе и разработка протезов, чего даже Хинате при всём своём нашпигованном талантами мозге в одиночку быстряком не сделать. Кузурю на навороченный бионический так и не согласился. «Моя пустая глазница служит напоминанием обо всех наших ошибках», пафосно заявил он, поправляя свою стекляшку, когда мы ему предложили. Да и, как по мне, он просто считает, что повязка добавляет ему гангстерского лоска (хотя с ней он скорее походит на пиратика). Но если у Кузурю с его четвёртой группой особых проблем, в принципе, так никогда и не возникло, то вот Комаэда не оправдывал свой титул ни на йоту. У него была первая. Рука, которая досталась ему, начала-таки отторгаться ещё тогда, когда все мы дружно куковали в трюме, и это вкупе с заражением крови только добавило проблем в его дурную башку. Так что в свободное время я готовлю ему новую кисть. Хоть какая-то радость этому придурку, когда очнётся. … Честно говоря, не думаю, что иной расклад что-то бы изменил. Посмей он пришить себе руку подходящей группы, мы бы дружно отсекли ему всё по локоть. Её руки — вся она — стоила нам слишком многого.***
Перемены не заставили долго ждать. Прибыли. Прошелестели по вентиляции, проползли по полу и сдавили крепкими кольцами ногу. Внешность изменить легко, но вот въедливый запашок машинного масла мне не смыть никогда. Чинчин причитал и трясся как осиновый лист, пока я невольно тащился вслед за — у нашего дорогого «повелителя» никогда не было нюха на адекватные клички — У-ро-бо-ро-сом-Великанским-Посохом-Ниспровергателем-Двойников-Стражем-Загробного-Мира-бла-бла-бла. Кристально ясно было одно: Этой Женщины не стало. Однажды мои творения должны были её погубить — такова была молчаливая договорённость между нами.***
Я наткнулся на мисс Соню и Овари у ворот к коттеджам. Они стояли под широким зонтом и о чём-то тихо переговаривались, но завидев меня, Овари смачно хлопнула мисс Соню по спине. — Удачи, подружка! Загляни потом, как решится, — сказала та и, подставив лицо дождю, с воплями радости умчалась прямиком по лужам в сторону столовой. Мисс Соня подождала, пока я наберусь смелости к ней подойти. — Вечер, мисс Соня, — сказал я нервно. Я не сталкивался с ней с тех пор, как позвал на свидание, и не планировал увидеть сейчас, так что теперь мне было неловко встречаться с ней глазами. Я вспомнил о террариуме в своей тележке, смутился и постарался закатить её за спину. — Здравствуйте, Соуда-сан, — она наклонила зонт в мою сторону, но я покачал головой. Стоять под одним зонтом казалось мне неправильным. Будто я лезу куда не следует. Мы помолчали. Я прочертил кроссовком пару линий на мокром песке. На её алые туфли налипли грязь и трава. Сколько она тут торчит? — Как Ваши дела? — Благодарю за беспокойство, всё, как это у вас говорится… «тип-топ». Я вижу, Вы вовсю готовитесь? — сдержанно улыбнулась она. Я вспыхнул и залепетал: — Вовсе нет, разве что совсем немного, ничего такого, Вы не подумайте, только придётся чутка поменять планы, понимаете, тут такое дело, мисс Соня, все эти вулканы, но я уже всё предусмотрел, пожалуйста… — Ваши старания похвальны, — отчеканила она. Мне стало душно. Южные дожди никогда не дают дышать. — Мне необходимо с Вами побеседовать. Наедине. Мы не могли бы пройти к Вам? Я встрепенулся: — Э-э-э, мисс Соня, думаю, идти ко мне — не лучшая затея… — Вы боитесь, я увижу там что-то, чего не следовало бы? — взметнулись её брови. — Да не в этом дело, просто если увидит кто, что Вы на мужской половине… Тут же камеры везде понатыканы, а вдруг кто-то хакнет, у Фонда врагов тьма-тьмущая… А Вам и так несладко сейчас… Она очень странно на меня посмотрела. Как будто я её придворный шут. С эдаким ласковым укором. — Не предлагаете ли Вы, чтобы я пустила Вас к себе? Я даже отвечать не стал. У меня закоротило мозг от одной лишь мысли. Её глаза блестели издёвкой. Иногда в мисс Соне сквозь ментальные блоки пробивалась та она. У всех нас была такая проблема. — А я ведь и вправду могу на Вас положиться, Соуда-сан, верно? В моей голове созрела шутка, что я и сам с удовольствием под неё лягу. Но эту шутку быстро перебила неприятная мысль, что бывают моменты, когда она мне не доверяет. Мысль неприятная, но удивления не вызывающая. Что же, в моём деле всегда нужно уметь правильно рассчитать момент. — Вы ведь знаете, что я не могу Вам отказать, мисс Соня! Она опять посмотрела на меня странно и сказала: — Пожалуйста, проводите меня к себе, Вас вот-вот пришибёт озноб. Я дёрнул плечами и поплёлся в сторону коттеджа. Затащил внутрь тележку, бросил на пол промокшую шапку, мисс Соня вошла следом и поставила зонт в угол сохнуть. Когда я смёл с дивана чертежи и коробки, она села, поправляя оборки своего подола. Наши обычаи позволяли ей не церемониться и носить юбки выше колена, чем она ещё в школьные годы пользовалась без зазрения совести. Не зная, куда себя деть, я бухнулся на пол. Так мне показалось привычнее, хотя я старался не думать, почему. С её плеча сбежал хомячок и пополз по моей штанине. Дев я знал, но вот в Генералах начинал путаться. Вот было бы их поменьше… Может, стоило тогда всё же позволить ему?.. Нет, нет, нет, забудь!.. — Вы ведь тоже к нему ходите, — мягкость её тона застала меня врасплох. Даже больше, чем тема. Я отвёл взгляд: — Я хожу ко всем. Это была правда. Вместе с Хинатой я проверял капсулы каждые восемь часов. За пару дней до этой беседы нам удалось вытащить Сайонджи. Коидзуми не могла толком ходить — а тут вскочила и бегала теперь к ней, волоча за собой капельницу. Ну, не прям бегала, конечно, но… «Это важный момент её жизни, каждый этап нужно запечатлеть». Камеру с собой Коидзуми, впрочем, не взяла пока ни разу: поднося видоискатель к глазу, она всякий раз вспоминала лишь то, что видела через него раньше. Мисс Соня пригладила оборки ещё раз. — Соуда-сан, Вы помните церемонию? — Мисс Соня, ну мы же все условились не говорить о церемонии… — Не эту. Другую. За неимением шапки я почесал голову. От дождя мои и без того спутанные волосы стали как пакля. — Не понимаю, о чём Вы. Она резко присела передо мной и обхватила моё лицо, заправляя волосы за уши. Я сглотнул. Мисс Соня тронула мои серьги. В её серьёзных глазах проскользнула грусть. — Мне так жаль, bolingo na ngai. Я не стал убеждать её, что жалеть было не о чем. Уговор был уговором. Те давние крупицы доверия — всё, что у нас оставалось. — Nakoki kosala yo nsuki? — Только не вырвите всё с корнями, прошу! Она сдержанно рассмеялась. Для начала мисс Соня расплела мою косичку. Её бедро обжигало меня теплом даже сквозь комбинезон всякий раз, как она сосредоточенно наклонялась поближе, чтобы распутать узелок. Её чулок беспощадно впитывал капли воды с моей подсыхавшей одежды, чего мисс Соня, впрочем, старалась не замечать. — Eloko moko ezali kotungisa yo. Она благосклонно улыбнулась моему дрянному акценту и кривому слогу. В моё оправдание, случая попрактиковаться не представлялось довольно давно. К тому же, рядом с ней я терялся всегда. Говоря словами поэта, ощущал себя олухом, неуклюжим, словно неказистая заводная игрушка. Отчётливо чувствовал каждый клапан своего тела, каждую трубку, приводный ремень, насос и компрессор — все без исключения обречённые на заведомо гиблое дело. — Lokola azalaki kofanda na esika ya molunge makasi na ntango ya moi mpe ya malili makasi na ntango ya mpio, nsuki na ye ekómaki milai lokola nsala ya mpongo mpe manzaka na ye ya mabɔkɔ mpe ya makolo ekómaki milai lokola manzaka ya ndɛkɛ, — нараспев тянула мисс Соня, пока распутывала гнездо на моей голове. Я посмотрел на грязь пруда под своими ногтями, и мне стало дурно. Её нежные пальцы вплелись в мои волосы, зафиксировали череп, точно тиски перед приёмом у мозгоправа. — Я уже говорила, что ценю Ваши старания, но как насчёт вечера там, где вовсе нет нужды заботиться о погоде? Это был не вопрос. Мисс Соня никогда не имела привычки спрашивать моего мнения. Поэтому я промолчал. Она смотрела мне в глаза, и мои уши горели огнём, и серьги, словно булыжники, тянули мочки к земле. Вздохнув, мисс Соня отпустила мою голову, сняла хомяка с моей штанины и встала. От резкого движения её подол полоснул меня по лицу. — Я сделала всё, что смогла. Вам стоит сменить средства для ухода за волосами, Соуда-сан. Она не имела привычки спрашивать моего мнения, и тем не менее я решился пробормотать ей в спину: — Bon, oyo ekozala ntango malamu mpo na kobanda. На долю секунды она замерла у зонта, но быстро взяла себя в руки: — Разумно. Так уж и быть, я одолжу Вам свои, пока у Вас нет альтернатив. Она открыла дверь и вышла под дождь. Громоздкие капли оглушающе тарабанили по полиэстеру. — Встретимся завтра, Казуичи.
