Прикосновение приведет к возгоранию

«Посмотри, я ведь люблю тебя каждым атомом своего тела, каждой клеточкой, я от испуга отрицаю все это.»

Марии кажется, что очередное мельтешение штативов и шелест сценариев — лишь проявление дня сурка. Но отказаться от сезона она не может. Как и от того человека, который неизменно доливает себе зеленого чая, невозмутимо сталкивается с карим взглядом своим серо-голубым и на площадке выглядит слишком безупречным. Третьякова знает, что на самом деле это не так. Впрочем, если быть хоть немного искренней, то есть смысл признаться, что никто не идеален. И уж тем более за миром линз и зеркал, когда контроль ослабевает, и уже никто не сможет запечатлеть каждое микродвижение ее пальцев, сдержанным жестом уложенных на колени; никто не будет вглядываться и искать в чужих глазах желаемое. В такие моменты совершенно не хочется быть звездой действительно мирового уровня, где, кажется, следят за каждым твоим вдохом, а затем, устроившись поудобнее, начинают обсуждать от одежды до слухов о личной жизни. Настоящий ад. Что в ее глазах сейчас? Мария действительно об этом задумывается, и ей проще отвести взгляд от директора и уставиться на идеальную ткань брюк цвета гвоздики, чем просмотреть очередную нарезку фанатских видео, разозлиться и отправить снова жалобу и блок. Сама начинает видеть лишнее в себе. И в ней. Проще — обвинить Лауру в излишнем внимании. Проще — установить вокруг себя пуленепробиваемые стекла. Врать себе, что это так легко сделать — не проще. Лаура ее чувствует. Она пыталась это анализировать, понять, в какое место должна вписаться эта остроугольная и переменчивая деталька. Третьякова не входила ни в какой расклад жизни, но при этом она была здесь, и уже никуда от этого не получается деться. Дотошный ум Лукиной не мог разобраться, что теперь с этим делать, и понемногу сходил с ума от постоянной работы шестеренок. Паразит, вирус, нейротоксин — ни один эпитет не помогал и не отражал ситуацию в полной мере. Чувствует всю. Не отдельно волосы, мягкость ткани костюма, не глаза, а цельный образ, который сидит рядом и заметен, даже если смотреть совсем в другую сторону и пытаться найти в Поляковой что-то новое. Хочется. Еще хуже получается анализировать свои желания и чувства. Признать их — задачка не для школы. Она не может признаться даже себе в том, что в какой-то момент жизни ее серьезно зацепил кто-то еще из людей — и не получается вытравить, не хватает сил. Это мешает съемкам — ну, или так кажется уже самой Лауре, которой профессионализм не позволяет быть хоть немного расслабленной, думать о себе и о своих проблемах в кадре, пока говорит кто-то другой. А сейчас происходит совершенный срыв концентрации, и это попросту смущает. Лаура мысленно сжимает кулаки так, чтобы в них не осталось воздуха. Не жест леди, но сильной женщины, которой она и была всегда. По крайней мере, ей удобно так считать. У Маши не получается всегда быть стойкой. Скрывается холодом, закрывается щитом из равнодушия и строгости, но все равно неизменно получает урон и всегда сдается, откладывает свою рациональность и улыбается. Далеко не всегда искренне, зачастую в карих глазах таится в глубине пустота — отталкивающая, пугающая, совсем не вяжущаяся с образом как на проекте, так и по жизни. Но именно эта черная дыра преследовала все чаще и чаще. Стыдно признаться, но ее края стягивал человек, которому нельзя было это позволять. Слишком неправильно. Неправильно — чувствовать на себе удивительно мягкий взгляд Лауры прямо в кадре, когда камеры наведены им в лица и снимают каждую мимическую морщинку возле глаз и у губ — тонкие следы промелькнувшей улыбки. Неправильно — отвечать на этот взгляд таким же и говорить более глубоким голосом, упоминая имя, так ладно и легко скользнувшее на язык из памяти. Лаура ждет, когда Маша сдастся и позволит что-то большее. Они не говорили ни о чем и общались на эту тему только языком жестов. Обе понимали, что имеется в виду, и лишь тянули время, пытаясь то ли выиграть, то ли проиграть опасные двоякие мгновения. Третьякова боится что-то менять. Она не умеет на один раз — могла бы делать вид, что с этим в ладах, но это будет ложью. Боль останется с ней, как бы Маша не храбрилась и не сжимала губы в линию. Довериться ли Лукиной в том, в чем доверять нельзя? Рано или поздно все сводится к точке, когда дальше не получится двигаться без решения, которое долго и мучительно откладывалось. Момент был не тот, но необязательно же затягивать до такой ситуации, если можно остаться взрослыми людьми и поговорить, а не играть в гляделки, а после молча снимать грим и разъезжаться в разные стороны — Лаура уверена, что даже если бы им было в одну, то Маша все равно бы ехала в объезд. После выгона ученицы на лице у Третьяковой блуждала рассеянная улыбка, и Марию стоило бы одернуть, но смысла уже не было — все решили оставить как есть без лишних пересъемок отдельных сцен. Легко — думать о том, как окликнешь ее, когда она начнет собираться уйти, как она обернется и послушно пойдет навстречу, не собираясь избегать. Мозг ищет себе работу и настойчиво играет пипидастром, разминается, подбрасывая картинки совершенно других исходов: вот Третьякова делает вид, что она не слышит, вот говорит, что ее рабочий день закончен, вот разговор не вяжется, вот ни к чему не приводит. И результат везде один: Мария Владимировна уверенной походкой покидает школу, держа спину привычно ровно, а голову поднятой. И заговорить сразу становится сложнее, глотка закупоривается, и лишь дыхание пробивается толчками, рывками, а слова не могут сформироваться в целое в дуреющей к ночи голове. Им слишком многое надо обговорить, на что они не решались. Нельзя разговаривать лишь телом, а в речи это будет слишком материально, слишком жутко слышать. Они в здании, и Третьякова идет забирать свое пальто и сумку, и наверняка у нее задумчивое лицо, готовое в любой момент примерить на себя очередную улыбку. Лаура никак не может для себя решить, как же она к ним относится. Иногда — до невозможности раздражает, иногда — восхищает, цепляет и вызывает такую нежность, что мысли из цельных образов рассыпаются пеплом. — Подожди, пожалуйста, — негромко и подло в спину. А так поступают леди? Впрочем, когда она ей была целиком и полностью? Третьякова останавливается и на секунду замирает, будто бы обдумывая, стоит ли ей повернуться к человеку, замершему на расстоянии нескольких метров. — Да, конечно, — все же разворачивается и улыбается слегка. Кажется, абсолютно по привычке, потому что в глазах опять нотки холода. — Ты… Вы, — граница, — что-то хотели? Как нехорошо. И слова снова ломкие, несчастные, осунувшиеся под вечным дождем туманного города печали, и снова никакой заготовленной речи нет, совершенно обезоруживающий прием. — Поговорить. Давайте в кабинете тогда? — Лаура делает движение вперед и ловит дрожь собственных пальцев. Так нельзя. Никак нельзя. Не показывай ей слабость, иначе ее улыбка уничтожит тебя, сотрет, оставив ядерную зиму и разбитость, которая не склеится никогда. Она соглашается каким-то невыразительным движением плеч, и Лаура отмечает элегантность этого движения. Лукина идет уверенно и не оборачивается, а дрожь руки тает в кармане, и пальцы поглаживают резьбу ключа. Вставить. Провернуть. Открыть. Пропустить внутрь Третьякову, вдохнуть невольно край невесомого шлейфа духов, моргнуть не в ритм и снова заволноваться. Ей проще. Она в позиции защиты. Она в позиции вопроса. Мария проходит немного вперед и поворачивается к Лауре, замирает в вежливой стойке дрессированной собаки — совсем не служебная, но ухоженная декоративная гордость семьи. Лукина проходит и садится, ладонью показывает на кресло перед своим столом, и глаза вновь оказываются напротив. Сейчас можно не отводить взгляд, не изучать лаковое покрытие дерева или свои руки — нет вездесущих камер и операторов, если приглушить слух и собственные дурные мысли, то можно предположить, что весь мир сузился до одной комнаты, до коридора от глаз до глаз. — О чем вы, Лаура Альбертовна, хотели со мной поговорить? — Маша выдерживает линию себя, оставляет на гладкой коже фирменную улыбку, как плевок в лицо, и выглядит слишком чужой, будто где-то за спиной у Лукиной прячется бездушный глаз очередного записывающего устройства. Глаза у Третьяковой сочетают нарочитое равнодушие и скрытый женский интерес с азартом — никуда не спрячешься от охотника, который знает все твои уловки, но раз за разом отпускает животное побегать — не благотворительность, но издевка и желание развлечься ещё раз. — Почему вы улыбались сегодня на финальном выгоне? — вдруг спрашивает Лаура неожиданно даже для себя, но сразу же успокаивает взволновавшийся мозг — все нормально, это предисловие, прелюдия? Она, кажется, тоже не ждала, на секунду ее брови метнулись к носу, а губы чуть дрогнули, уничтожив так и не сорвавшуюся реплику, рассыпающуюся в пепел на глазах. — Это ведь не что-то плохое. Мы отпускаем ученицу в новую жизнь за пределами нашего проекта. И я этому рада, — каждое слово сопровождается паузой, а голос привычно тихий, окончания тают под чуткими движениями аккуратных губ. — Это не радость того, что кто-то мне неприятный уходит, — помолчав, добавила Третьякова. Ситуация патовая, вот только они не в шахматах, но цугцванг явно наличествует в их странных отношениях, и сегодня раскрутка запутанного клубка пошла быстрее. Лаура ее понимает, но она не может просто кивнуть, развести руками. Иначе какой смысл затеянного? — Выглядело нелепо. Странно улыбаться, когда все плачут, — отзывается спокойно Лаура и сохраняет нити соединения глаза в глаза. Вот только в этих тонких полупрозрачных нитях запутывалась, кажется, сама Лукина. Какое необычное ощущение… Мария выточена в своей позе: прямая спина, нога к ноге, легкий угол вправо. Она моргает медленно, вдумчиво, опускает глаза. — Приму к сведению, — раздается в ответ, и Лукина снова ощущает себя безоружной — ей снова, по сути, нечем ответить. Третьякова смогла сохранить нейтралитет, и для нее это испытание, кажется, не выдалось сложным. Ей же, в конце концов, привычно быть кем-то другим. — Вы хотели о чем-то еще поговорить, Лаура Альбертовна? — снова блеклость, за которой не различить настоящие краски фразы, все выцвело, завяло. — О нас. Вырывается само собой, и губы невольно выводятся слегка вперед, укоряя сами себя за несдержанность, которая, опять же, была не самым частым гостем много лет… Прошло, перепахалось жизнью, оставив лишь скелет, остов. Важнее видеть, как реагирует Третьякова: легкое вздрагивание плеч, появившийся болезненный блеск в глазах и чуть приоткрытые губы. Это все скрывается быстро, маска поправляется элегантным жестом, и перед Лаурой снова Мария Владимировна — женщина без пороков и проблем. Слишком правильная, слишком идеальная, слишком искусственная. — Желательно ближе к цели, — осторожничает Мария, а у самой внутри дрожит струна, много струн, и подушечки пальцев присоединяются к этому неприятному, но волнующему ощущению. Она не знает, что хочет услышать от Лукиной. Многого боится, но и многого хочет, пусть и нельзя, пусть под всевозможными запретами скрывается самое чистое семечко из всех взрощенных — просто Маша устала вбивать в себя сваи, уничтожая свое желание на что-то помимо работы и правильной семьи, которая, разумеется, в свое время дала течь — не получится всю жизнь врать. — Что между нами? — вопрос прямой, тяжелый, и его, наверное, не стоило задавать в лоб — несправедливо предложить на него ответить, сложив с себя определённый груз ответственности. Как не показать свое настоящее? Что здесь будет самым благоразумным? — А что вызывает у вас этот вопрос? — голос звучит, кажется, с усилием, а внутри начинает тлеть застарелое — становится страшно за этот разговор. Не хотела она поднимать эту тему, только лишь от нее избавившись самостоятельно. Промолчать всегда проще. Но не так честно. Нельзя полагаться на то, что мысли у двоих идут параллельно, что они об одном и том же, что угол обзора ситуации одинаков. Мяч снова переброшен услужливо через сетку, и надо выбрать для себя дальнейшую стратегию… Дожили. Обе достаточно трусливы, чтобы откладывать самое важное, что сейчас у них есть на данный момент, и теперь просто обмениваться ничего не значащими репликами, лишь бы оттянуть неизбежное ещё на минуту, на час, на день, на месяц, на год. Лаура передергивает плечами и корит себя за то, что… Да за все уже, кажется. — Сама ситуация смены гнева на милость. Вы бы определились, чего хотите, — замирает, потому что снова ходит вокруг да около, снова старается быть осторожной, вежливой, но нельзя же вечно держаться на воде метафор, эта стагнация ведет не в ту сторону, а саму Машу, кажется, медленно затягивает водоворотом, прокручивая постепенно и заставляя менять свое поведение. — Пожалуйста, хватит избегать темы. Нам надо об этом поговорить. Мы обе понимаем, о чем речь, — голос предательски срывающийся и нервный. Все рядом с ней не так, как раньше. — Я не знаю. Не могу сказать, что ничего, потому что это будет ложью, но и другое… — выдох облегчения, маска снята. Они смотрят друг другу в чувства. Это раненый хрупкий цветок, уложенный им на ладони, и не появилось еще решения, что же с ним сделать. Лаура молчит, оставаясь ровной, и Третьякова понимает, что от нее ждут больше, чем пару слов в целом. Неужели должна? Да нет. — Это симпатия, это больше, чем просто симпатия. Но дальше это зайти не может, — обрубает Маша и опускает глаза быстро, резко, надеясь, что не выглядело виновато и трусливо. — Ты жестока к себе, — лишь отзывается Лаура и думает совершенно не о факте, а о признании, о том, что, в самом деле, им делать дальше? Бежать дальше друг от друга, пока расстояние не станет настолько большим, непонятным и угнетающим, что соединяющие швы не разорвутся? — Мне пришлось. Ты же знаешь, что так правильно. Мы не можем, права не имеем. Когда мы выбирали публичную, даже относительно, жизнь, мы негласно подписали договор о том, что у нас ничего личного уже не останется. Всё будет подвергнуто оценке. — Мы так уж зависимы от людей, которых даже не знаем? — Даже если мы нет, то наши близкие. Как будто ты не понимаешь сама, — легкий укор, ну как же вы, Лаура Альбертовна, можете не понимать таких очевидных вещей. Видимо, как-то можно не обращать на это внимание. Маразм или влияние чувств? Хоть бы это было первое. — Пусть они не узнают ничего, что будем знать друг о друге мы. Ладонь Лауры сама тянется и ложится внутренней стороной вверх на стол жестом примирения и первого шага. Только коснуться, и жизнь изменится кардинально. Что в ней будет? Однозначно что-то новое, неизведанное. Может быть, счастливое и то настоящее, которое всегда стремилась вычленить из грязи, но много раз ошибалась, доставая не то и не тех. Пальцы медленно тянутся навстречу, будто бы на пробу, касаясь воздуха, накалившегося, требовательного. Мария волнуется. В груди сквозняк разносит желудочки, расхлестывая потоки крови по полым венам. Пальцы касаются пальцев. Контраста температур не возникает, электричеством тоже не укалывает. Ладонь ложится на ладонь, и легкие измученные улыбки возникают синхронно. Две прямые соединились в одной точке и пересеклись, запечатлевая навсегда момент, когда двое позволили себе сдаться.