Bet on color!

      Вот ей-же-ей, летний лагерь мог быть в разы лучше. Если бы не дождь. Если бы не куча обязанностей, которые на него свалили — старший, чё. Если бы не доставучие девчонки, от которых приходилось прятаться. Не то, чтобы Джин был против девчонок. Джин очень даже был «за»! Но не в таком же количестве? Он-то надеялся найти одну не-ломаку, на весь таймлайн, чтобы его не динамила и позволяла себя зажимать, когда ему, Джину, вздумается. А вышло что? Сначала гроздьями вешались, а потом пропали, как корова языком слизала. К какой ни подойди — фыркают и сваливают, ничего не объясняя. Дуры, ну.       Ладно, чушь всё, перетерпеть можно. Но ещё же был Чонгук. Дурашливый первокурсник, который с первого дня в Пусанском кемпинге смотрел, открыв рот, будто Джин ему не просто будущий выпускник школы искусств, а Венера Милосская. Ага, та самая, без рук. Руки Джина, кажется, Чонгуку только мешали. Вот с того самого дня, когда он сонбэ слишком уж крепко за талию схватил и к себе притянул, вообще недвусмысленно потираясь пахом о его бедро, и получив за это крупным кулаком под дых. Джин-то ускрёбся подальше, пока макнэ воздух ртом хватал, но совсем от внимания надоедливого младшего хрен там избавился. Любая возможность, любая! — в столовой рядом сесть, в учебную группу попасть, в поход вместе сходить, — обязательно этот качок рядом, цапает Джина за мягкие места, погладить пытается. Про двусмысленные намёки, от которых у Джина уши пылали, даже вспоминать стрёмно. И только матом.       А игры? Не дай бог рядом оказаться, хоть в одной команде, хоть в разных. Джина во время первого баскетбольного матча соперник так ловко обмял и общупал, что и не заметил никто. И хрен ведь кому пожалуешься, засмеют, задиссят, к психотерапевту отправят с хернёй вроде принятия себя.       Вот и пришлось Ким Сокджину, почти выпускнику Сеульской школы искусств, прятаться остаток лагеря. Вроде бы от девчонок, но на самом деле от Чонгука. Как завидит мрачную фигуру качка в чёрном (как будто, млять, другой одежды нет, зато видно издалека идиота), так и валит на противоположный конец лагеря.       Джин вздохнул. Дождь лил как из ведра, и спрятаться он не успел. Влажная по жаркой погоде футболка облепила тело. А девчонки, поиграв в волейбол, сняли сетку, да так и кинули её в крохотную будку для инвентаря, не сложив как следует. А распутывать кому? Ему разумеется, кому же ещё. Джин вздохнул ещё раз. Мокрая сетка перекрутилась вокруг торса, всё больше затягиваясь и никак не желая расправляться. Он уже был близок к тому, чтобы набрать соседа по комнате — пусть придёт на помощь.       И тут помощь пришла, да не та, что ждали.       Его резко толкнули в спину, да так сильно, что Джин рухнул прямо на маты. Дёрнули, потянули мокрую сетку — и он оказался спелёнут, как младенец. Руки прижали тугими верёвками к бокам, тело тяжестью чужого торса придавили к скользкой поверхности мата. В рот влезли чьи-то пальцы, крепко схватив другой рукой за задницу.       В нос ударил сильный аромат хвои, и у Джина сердце бумкнуло и рассыпалось леденящей невесомостью — Чонгук? Он задёргался, завырывался, кое-как вывернул голову. Самым краем глаза увидел тяжёлые чёрные гриндерсы макнэ, с тупыми разноцветными шнурками.       Поймал, сука, да ещё спеленал и зажал как девчонку!       Спина от усилий приподняться и высвободиться взмокла. Адреналин хлестал в вены, шумел в ушах, но кое-что в полутёмной прикрытой подсобке туда вливалось ещё.       — У тебя, блять, не губы, а просто вагина на лице, — хриплый низкий шёпот змеёй вполз в уши. Слова жалили, распухая алыми пятнами на щеках и шее, жгли пошлостью. — Розово-распухшие, вечно мокрые, вечно чмокают, чпокают, поцелуйчики твои дурацкие… Я смотреть на них не могу — до зуда хочу между ними член макнуть. Ох, как бы я тебя натянул! В глотку бы вбился. Разложил бы под собой, зажал так, чтоб ты дёрнуться не мог, и отымел бы тебя в рот. Сначала по чуть-чуть совал, чтобы ты привык. Почувствовал языком, какой у меня тяжёлый и крепкий. Чтобы дышать привык с моим членом во рту, не смел бы меня выталкивать. А потом бы вошёл глубоко в горло, так глубоко, чтобы ты носом вжался. Знаешь, как это будет? Будто тебе токкпоки туда целиком запихали. Сочную, мокрую, толстую токкпоки. До слёз на глазах. И я бы тебе нос зажал пальцами, ненадолго, чтобы ты чуточку задыхался, пока я вынимаю. А потом дам вздохнуть и ещё раз засажу, опять глубоко.       Спелёнатый сеткой сонбэ под тяжёлым навалившимся телом даже дышать нормально не мог. Чонгук ему вывернул голову, скользя пальцами во рту. Джину казалось, что если он попытается увернуться, сжать зубы, тот ему челюсть вырвет. Ведь поэтому ему так жарко, поэтому страшно тянет поясницу и пах? А совсем не потому, что навалившийся макнэ трётся, будто трахает?       — Ты привыкнешь, тебе понравится… Я тебе в рот смазки налью — ты какой вкус любишь? — Чонгук потёр язык, сжал второй рукой легонько шею, отчего у Джина перед глазами заплясали белые пятна, а член заныл, до боли притиснутый к мату. Тонкая струйка слюны смочила губы, потекла по подбородку.       — А ещё бы тискал тебя за щёки, держал бы за волосы. Шею бы гладил, и трахал бы и трахал, туда-обратно…       Чонгук заработал бёдрами. Прямо по крепко сжатой заднице Джина, и тот с ужасом почувствовал, как сквозь слои ткани что-то настырно лезет между ягодиц. Его нервы лупили словно плетью, крепко свитой из злости, ужаса и дикой, неестественной похоти. Не должен он от такого возбуждаться, боже! От пацана на нём!       — А знаешь, что я бы сделал ещё? Связал бы так, чтобы ты не шевелился. Чтобы не мог до себя дотронуться. Вот как сейчас. Загнал бы в тебя вибратор, чтобы он тыкал тебя в ту точку, которая так сладко тянет. Я бы ебал в рот, пластик ебал бы в задницу. Спорим, ты бы кончил без рук, только с моим членом во рту? Ох, я бы полюбовался, как ты кончаешь, когда твои охуенно пухлые губы раскатаны по моему стволу… Ты же создан, чтобы тебя ебали. Как для меня сделан. Я бы твою дырку так растрахал под себя, чтобы ты кончал при одной только мысли, что я могу зажать, натянуть тебя в любое время дня и ночи…       Джин забрыкался, замычал, так и не решаясь укусить озабоченного психа. Но Чонгук задвигался прямо на нём так жёстко и быстро, что свёл все его усилия на нет. Застонал, цапнул за шею зубами, отчего Джин натурально заверещал. В голове взрывались петарды, нестерпимо жгло кожу, в паху горело и распухало.       — Хороший хён, хороший… Мой… Ещё увидимся… — прошептал макнэ и тяжесть с тела Джина исчезла. Адреналин зашкаливал, разрывая вены в клочья.       Он вскочил, вне себя от ярости, злости, унижения. Запутался в сетке, яростно и беспорядочно размахивая руками, кое-как освободился.       Тяжело дыша, ошалело перевёл взгляд вниз.       На штанах расплывалось мокрое пятно.