Сенестопатия

– Решил все же записаться ко мне на прием? – насмешливо сорвалось с губ мужчины, который, увидев неожиданного гостя на пороге своего кабинета, откинулся на спинку стула и вытянул перед собой ноги. – Иди к черту, хён, – рассмеялись ему в ответ. Неожиданный гость закрыл за собой дверь, спрятав руки в карманах кремовых брюк, суженных у щиколоток, и вальяжно направился к столу, на котором творился самый настоящих хаос. Скептически обведя взглядом беспорядок, опустился на мягкий стул, положил ногу на ногу, снял солнцезащитные очки. На губах улыбка, а в глазах ни единого на нее намека. Хосок понял, что что-то не так, – не как психиатр, как старший брат. Скрестил руки на груди, взглядом нехотя потребовал ответа на свой незаданный вопрос, который мужчина сумел распознать в зудящей тишине, но отвечать на него пока не спешил. – Опять у тебя беспорядок в кабинете? – от его взора не утаилась ваза с уже давно засохшими цветами, подаренная очень буйной, но весьма благодарной пациенткой; пыль, лежащая на полках несколькими слоями; помятые халаты, выглядывающие из-за приоткрытой дверцы неброского шкафа; разбитый стакан у журнального столика; небольшая лужицу возле – видимо, за несколько минут до его прихода в этом кабинете снова разыгрался весьма любопытный спектакль. Мужчина разочарованно выдохнул – похоже, пожалел, что не успел его застать. – Не было времени прибрать здесь все, – устало выдохнул Хосок и пару раз крутанулся в своем кресле, прикрыв глаза, которые выглядели мутными, и вовсе не из-за заляпанных линз – уж что-что, а очки психиатр натирал по сотне раз за день. – А уборщики в этой частной больнице на что? – не унимался младший брат врача. Длинными смуглыми пальцами отбивал незамысловатый ритм по столешнице, не сводя серьезного взгляда с лица Хосока, который по-прежнему сидел с закрытыми глазами. – Ты же знаешь, что я не люблю, когда кто-то трогает мои вещи. Я все уберу сам, – раздельно произнес тот. – Когда у меня будет время, – неожиданно добавил он очевидное. Хосок поднялся со своего стула, заметив на рукаве своего больничного халата пятно от кофе. Медленно и неторопливо начал расстегивать на нем пуговицы, цепляя те тонкими пальцами и вынимая из узких петель. Скинув грязную вещь с плеч, бросил ее на кожаное кресло, стоящее у большого окна, и подошел к шкафу. Вытянул оттуда чистый халат, выбрав тот, на котором складок было наименьшее количество. Также неторопливо принялся одеваться. Спешить некуда – сейчас у него обеденный перерыв. На горячее – пристальный и изучающий взгляд младшего брата, на десерт – предстоящий разговор, который мужчина, заметно нервничая, все старался оттянуть. – Ты такой зануда, – хмыкнув, протянули за спиной. – И это мне говорит тот, который вламывается в кабинет психиатра посреди рабочего дня и начинает капать на мозги по поводу того, что «у вас, извините, тут беспорядок»? – Хосок, не смотря на брата, взял с верхней полки дело одного из пациентов и стал делать вид, что пристально его изучает. Он не хотел сейчас играть роль заботливого брата тире талантливого психиатра. Мужчина, сидевший на том самом стуле, на котором он принимает своих пациентов, его пациентом не был. Так стоило ли растрачивать на него свое профессиональное мастерство? Он был всего лишь младшим братом. Братом, с которым они не особо ладили. – Ты выглядишь очень уставшим. Твои психи скоро из тебя всю кровь выпьют, – Хосок улыбнулся, стоя к брату спиной. Как же тот предсказуем. Зная, как трепетно мужчина относится к своей работе, зная, насколько переживает за каждого своего пациента, зная, сколько сил, нервов и времени он оставил в этих стенах, специально его провоцировал. Но на что? На злость? Гнев? Агрессию? Хосок – психиатр. Он много лет учился тому, чтобы выявлять и лечить подобные симптомы. Потому ему не составляет никакого труда задушить в себе подобное на корню. – Мои психи, как ты выразился, Чонгук, ведут себя вежливо, в отличие от некоторых. – Скажи это разбитому стакану и лужице горьких слез, которые он пролил, – Чонгук не мог не вложить в свой голос толику сарказма, разбавив его приторной любезностью. Дорогой черный кардиган, стильная стрижка, начищенные до блеска ботинки, модный браслет на запястье, неброское тату на шее – он выглядел как модель или начинающий актер, в которого менеджер вкладывает по максимуму. Но на деле же все обстояло несколько иначе. Хосок решил ничего на это не отвечать. Отложил дело пациента, закатал рукава больничного халата, вынул откуда-то из-за угла метлу с совком и принялся убирать последствия неудачного сеанса. Нет, сеанс оказался весьма удачным, ведь психиатру удалось выявить причину внезапно появившегося симптома у больного шизофренией. Но Чонгук, похоже, так не считал. Для него все «психи», как он, собственно, нарек всех без исключения пациентов своего брата, были бесполезны. Под аккомпанемент тишины Хосок закончил внеплановую уборку кабинета и вернулся на свое рабочее место, полностью игнорируя младшего брата. А тот все это время не сводил с него выжидающего взгляда. Он мысленно отсчитывал секунды до того момента, когда же хён поинтересуется причиной его визита. Но подобный исход, видимо, даже и не маячил на горизонте. – У меня через пятнадцать минут заканчивается обеденный перерыв, – без эмоций, сухо, лаконично, кратко взрезал врач тишину. Ровно, по линии сгиба треснутых отношений. Не отрываясь от работы – заполнения истории болезни. Он не ждал ответа, но мысли раздвинул в стороны, как кулисы. Так, на всякий случай, если вдруг в его сознании потребуется место для очередной драматургии, которую вот-вот готовился развести младший братец в его кабинете. – Главный психиатр частной психиатрической больницы не знает ни о чувстве такта, ни об этике, – Чонгук улыбался. Снова. Поправив и так идеально уложенные волосы, чуть наклонился вперед, нависая над рабочим столом брата. – Я всего лишь заведующий отделением. Если бы ты чаще интересовался моей жизнью, то знал бы это, – голос чист, слова прямолинейны, взгляд сух, как скошенная трава, пролежавшая под солнцем слишком долго. – Я знаю о тебе достаточно. Тебе сорок три, ты психиатр, шесть лет в разводе. И еще. Ты мой брат. Мне этих сведений, конечно, не хватает, но ты ведь большее и не даешь мне, – изрек Чонгук, потянувшись к телефону, который громко завибрировал в кармане его брюк. Быстро ответив на сообщение, посмотрел на брата. На лице того – каменная маска. Чонгук казалось, что если вскрыть его грудь, раздвинуть ребра и взглянуть на сердце, то можно увидеть непробиваемый панцирь, в который то было заточено. – Ты собираешься говорить о цели своего визита? – даже нервы психиатра не выдержали подобной ситуации, что не могло не вызвать на лице сидящего напротив мужчины торжествующей улыбки. Хосок скривился и отвернулся к окну, стараясь принять более равнодушный вид. – Я думал, что уже не услышу от тебя этих слов, – победно произнес Чонгук, положив телефон на стол экраном вниз. Но после выражение его лица кардинально изменилось. Уголки губ опустились, ямочки на щеках исчезли, глаза сузились, а дыхание едва заметно участилось. Безмятежность упорхнула с лица, уступив место серьезности и сосредоточенности. Чонгук будто готовился выступать с серьезным докладом, от которого зависит его будущая карьера. – Я женюсь, хён. – На Сольхен? – ни в голосе, ни во взгляде психиатра не было ни намека на удивление. Хосок не интересовался личной жизнью брата, да и не только личной, вся жизнь Чонгука проходила мимо него – точно параллельная, которая никогда не пересечется с его. Чужой родной человек. Чертов оксюморон, преследовавший его уже не один год. Мужчина не поворачивался к Чонгуку, все также продолжая смотреть в окно, за которым бушевал ветер – предвестник холодной осенней ночи. В нашей жизни все взаимосвязано. Все события, явления, действия поделены на две категории: на предвестия и последствия. Наплевательское отношение к собственному здоровью – предвестие, распустившаяся ядовитым цветком болезнь – последствие. Родившиеся чувства – предвестие, боль или счастье, как альтернатива, – последствие. Равнодушие, обоюдное или исходившее с одной стороны, – предвестие, испортившиеся отношения – последствие. – Да, на ней, – ни на тон не убавив серьезности в своем голосе, ответил Чонгук. Проследил за взглядом брата, тоже посмотрел на окно. Усмехнулся, отчего складки на лбу немного разгладились, уступив место былой беспечности. – Ты, когда принимаешь пациентов, тоже не обращаешь на них никакого внимания? – Ты не мой пациент, – медленно повернув голову, ответил Хосок. Расстегнул верхние пуговицы на своем халате, тяжело выдохнул. Почесал двумя пальцами переносицу. Затем подушечками пальцев помассировал закрытые веки – один вид сидящего напротив брата утомлял, выкачивал из тела, сознания все хорошее, что накопилось за последнее время. Хосок не мог бы точно ответить, когда они с Чонгуком стали чужими друг для друга. Когда превратились в две параллели. Просто так случилось. Просто так должно было случиться. – Я твой брат, – меланхолично подметил мужчина, поднявшись со стула и резко отодвинув его назад. Ножки, проехавшись по дорогому паркету, оставили следы не только на его поверхности, но и в воздухе – противным скрипом огласив о своем передвижении. – Поздравляю со скорой женитьбой, – было это произнесено искренне или нет, Чонгуку было все равно. Главное – произнесено, а в какую интонацию были одеты слова – не важно. По крайней мере мужчина изо всех сил пытался убедить себя в этом. – Спасибо, – благодарность, как прощальная улыбка перед долгой разлукой, несколько смягчила горечь равнодушия. – Хён… – Как там мама? – предчувствовав вопрос, который он не хотел бы услышать, и, предчувствовав ответ, заранее рожденный в его сознании, который не хотелось бы озвучивать, Хосок решил схитрить и убежать от нежелательного разговора таким примитивным способом. Он посмотрел на брата, слегка вскинул вверх брови, потребовав скорого ответа. – Хорошо, – несколько раздраженный тем, что ему не дали договорить, Чонгук откинулся на спинку стула. Сложил руки в замок на коленной чашечке, слегка ссутулился. – Она через четыре дня возвращается с Чеджу. Неплохо бы тебе навестить ее. Она скучает, – укоризненно подметил младший брат, не сводя изучающего взгляда с доктора. Тот был доволен исполнением своей безмолвной просьбы – быстротой ответа, но не доволен его наполнением – очевидным упреком. – Если ты не забыл, именно я отвез ее в аэропорт две недели назад, – задыхаться от возмущения – бесполезно, предъявлять в ответ упреки – бессмысленно. – А сколько раз ты набирал ее номер за эти две недели? – не сдержавшись, чуть повысил голос Чонгук. – Давай посчитаем, – наигранно вздернув голову к потолку и приготовившись загибать пальцы, что-то начал бубнить себе под нос. Услышав чуть участившееся дыхание брата, вновь выстрелил в него взглядом. – Ровно ноль. Ноль, хён. Не одному тебе тяжело, понимаешь? – Чонгук говорил громко, совершенно не заботясь о том, что подумают пациенты и персонал клиники. Ведь для этого места подобное не было в диковину. Крики, истерики, слезы – такие же пациенты этой клиники, как и те, что сидят в своих палатах в смирительных рубашках, такие же, как и те, что за столом у психиатра выворачивают себя наизнанку. Страх – это не крик. Страх – это тишина. Пронзающая насквозь, леденящая тишина. Пристань, куда причаливают все наши страхи, выплывая из бесконечных вод сознания. – Хён, послушай… – Хватит! – резко оборвал брата Хосок, заметно повысив голос, отчего тот принял совершенно не свойственные ему оттенки. – Извини, но у меня много работы, – доктор Чон, поправив очки на переносице, крутанулся на стуле в пол-оборота и, отталкиваясь пальцами от столешницы, прокатился до полки, на которой не очень ровными стопками лежали документы. Взял несколько амбулаторных карт и, вернувшись на свое место, углубился в работу. – Хватит, так хватит, – хлопнув себя ладонями по коленям, Чонгук резко поднялся на ноги. – Проводишь меня до парковки? Я вечно плутаю, когда ищу ее. – У нас повсюду указатели. Иди по ним и не заблудишься, – не отрываясь от заполнения амбулаторной карты, небрежно бросил Хосок. – Я каждый раз следую твоему совету и каждый раз, прежде чем спуститься на парковку, обхожу всю клинику вдоль и поперек три раза, – капризно заключил мужчина. Его настрой был явно решительным. Руки в карманах брюк, брови сдвинуты у переносицы, челюсти сведены, губы поджаты. – А язык тебе на что? – вопросительно изогнув одну бровь, поинтересовался доктор Чон. – В коридорах полно персонала, уверен, кто-нибудь откликнется на помощь заблудившегося мальчика, – усмешка. Не такая, какой он встретил его сегодня на пороге кабинета, – другая. Добрая, что ли. Беззлобная. – Во-первых, я бы сказал тебе, на что мне мой язык, – Чонгук игриво улыбнулся, наклонив голову сначала в одну сторону, затем в другу. С легким хрустом размяв шею, продолжил: – А, во-вторых, ты прекрасно знаешь, как мне потом тяжело избавиться от этих приставучих медсестер, которых даже кольцо на моем пальце ничуть не смущает. – Оно помолвочное, – заключил Хосок, закрыв карту, в которой закончил делать свои записи. – Да без разницы. Я ведь уже все равно несвободен. А мою просьбу помочь отыскать выход они воспринимают, как бык красную тряпку. Пока я сегодня добирался до твоего кабинета, четыре медсестры предложили мне выпить с ними по чашечке латте в кофейне через дорогу. – Ты с Сольхен уже пятнадцать лет, но это тебе не мешало крутить романы на стороне, – хмыкнув, Хосок все же поднялся со своего места. Застегнул все пуговицы на своем халате. Подошел к небольшой раковине практически у самой двери, ополоснул лицо и шею. Безмолвно поблагодарил Чонгука, протянувшего ему махровое полотенце, что достал из шкафа, где висели халаты. Промокнул им влажную кожу и, бросив на диван, шагнул к двери. – С Соль у нас всегда были свободные отношения. Она никогда не требовала от меня верности, каких-либо искренних чувств, – мужчины уже вышли в коридор. Хосок кивал каждому проходящему мимо, будь то пациент или персонал. Но каждое произнесенное братом слово он впитывал, как губка. Подержав в себе какое-то время, выжимал из себя ответ. – Ты испытываешь к ней хоть что-нибудь? – чуть повернув голову к мужчине, поинтересовался доктор Чон, едва соприкасаясь с ним плечом. – Наверное, испытываю, – неопределенно пожал плечами Чонгук. – Нам хорошо друг с другом, легко, спокойно. Мне тридцать два, ей – тридцать один. Разве мало поводов для женитьбы? Хосок молчал. Просто шел рядом. Коридор был бесконечным и не желал заканчиваться. Было шумно, потому молчание, вышагивая между ними третьим лишним, не воспринималось так остро. Кто-то остановил их, окликнув доктора Чона. Чонгук не видел, кто именно; мысли, заполонившие его голову, все происходящее вокруг размыли, нарочно поставив фокусировку на минимум. Кажется, это был кто-то из персонала. Мелькнувший прямо перед самим носом белый халат лишь подтвердил догадки. – Мне нужно проведать одного пациента, – голос брата заставил обратить на себя внимание. Белое пятно начало приобретать очертания мужской фигуры. Едва заметно кивнув, Чонгук отошел к стене, подперев ее спиной. Прикрыл глаза и постарался ни о чем не думать, вышвырнув абсолютно все мысли из своей головы. Получилось не очень хорошо, ибо под веками спустя несколько минут снова стали отпечатываться самые разнообразные картинки. Жаль, что сознание нельзя поставить на паузу, как сериал, чтобы прийти в себя после неожиданной концовки очередной серии и спустя какое-то время нажать на «плей» и включить новую. Хосока не было около сорока минут. Все это время мужчина стоял неподвижно, сложив руки на груди. Согнув правую ногу в колене, уперся стопой в чуть шероховатую поверхность стены за спиной. Во всем внешнем виде Чонгука о его напряженности говорили лишь сведенные к переносице темные брови и едва проявляющиеся на широком лбу складки. Показавшись из-за угла, Хосок едва заметно улыбнулся при виде брата. Тот выделялся на фоне светло-серых стен и снующих туда-сюда белых халатов. Откашлявшись в кулак и почесав указательным пальцем кончик носа, доктор Чон уверенной походкой зашагал в сторону младшего брата. Осторожно тронул того за плечо. Терпеливо ждал, когда мужчина лениво откроет сначала один глаз, затем другой. Улыбнувшись, Чонгук слегка потянулся, вытянув руки над головой и сомкнув их в замок. Он что, спал? Ни единой эмоцией не высказав удивления, психиатр молча прошел мимо брата, держа путь на парковку. Позади послышались чуть торопливые и раздражительные шаги. Так братья преодолели еще несколько поворотов. До лифта оставалось всего ничего. Но внезапно Чонгук едва замедлил шаг, начав обеспокоенно хлопать себя по карманам брюк. – В чем дело? – нахмурив лоб, поинтересовался психиатр. – Кажется, я забыл у тебя в кабинете свой телефон. Подожди меня здесь, я быстро, – бросил он напоследок и, не дождавшись ответа, побежал в обратном направлении. Чонгук порывисто влетел в кабинет брата, принявшись тут же искать взглядом свой телефон на столе среди кипы бумаг, папок, каких-то книг в потрепанных обложках. Увидев черный гаджет, широкими шагами преодолел расстояние от двери до массивного стола. Мигающая красным маленькая лампочка тут же привлекла внимание; улыбнулся одним уголком губ, пальцами левой руки расчесал уложенную набок темную челку, а пальцами правой, удерживая телефон, вскрыл пришедшее на него смс и, пробежавшись беглым взглядом по одной-единственной строке, принялся быстро набирать ответ. – Может, отойдешь? Ты мне немного мешаешь. И я был бы тебе очень признателен, если ты впредь не будешь пачкать только что вымытый пол. У тебя очень грязные ботинки, – Чонгук сначала не понял, откуда донесся этот голос, а потому вздрогнул всем телом, чуть не выронив из рук телефон. Нажав на кнопку блокировки, убрал тот в карман брюк, повернул голову в сторону, откуда до его слуха долетели весьма своеобразные звуковые волны. Если на ясное голубое небо капнуть уродливой и мрачной тучей, то получится тот же самый эффект, как если к нежному бархатистому голосу добавить ноты хамства и наглости. Увидев всего в паре метров от себя молодого парнишку, Чонгук вскинул брови вверх. Тот стоял, облокотившись о швабру, загнав вошедшего в тупик своими недружелюбным взглядом. Пшеничного цвета волосы были недавно окрашены – блеск, который могла придать только профессиональная краска в очень приличном салоне, до сих пор сохранял свой эффект; идеальная светлая кожа – bb-крем отлично справлялся со своей ролью. Острые ключицы, выглядывающие из-за довольно глубокого выреза синего свитера широкой вязки, были усыпаны мелкими шрамами. Эти шрамы напоминали небольшие штрихи, усыпавшие кожу в хаотичном порядке, будто их откуда-то выронили и забыли собрать. Видимо, с ними не справился даже bb-крем. Или справился, но только наполовину. Если так, то шрамы без его нанесения выглядели бы гораздо хуже. Темно-серые джинсы, потертые на коленях, были несколько велики, но владельца это, похоже, не смущало. – Ты вежливость утопил в ведре с водой для мытья полов или стер тряпкой вместе с пылью? – скептически вопросил Чонгук, сделав один шаг к пареньку. Другой бы на его месте, испугавшись угрожающих нот в его голосе, сжался и опустил голову. Но только не этот грубиян. Мужчина хмыкнул, даже удивился решительности и твердости взгляда напротив. – А хён говорил, что не подпускает уборщиков к своему кабинету. И где только таких набирают? – просканировав его взглядом, предварительно сбрызнув тот недоброжелательностью, задал он вопрос в пустоту. Получить ответ – не его цель. Его цель – поставить на место нерадивого мальчишку, который, будучи всего лишь уборщиком, возомнил себя не пойми кем. Он не привык, когда с ним разговаривали в подобной манере. Подобным тоном. Подобные люди. – Твое дело – зажать тряпку зубами и делать свою работу. Молча. Парень на это лишь криво улыбнулся. Молча повернулся к мужчине спиной, смочил швабру в ведре, отжал губку и продолжил мыть полы, как ни в чем не бывало. Начал напевать себе что-то под нос. Неразборчиво. Тихо. Ненавязчиво. Еще немного – и Чонгук бы закипел от злобы. Порой он напоминал сломавшийся электрический чайник, который, нагрев в себе воду до определенной температуры, не мог отключиться сам. Для того ему требовалась помощь – не важно чья, просто помощь. Любая. И сейчас мысль о том, что в коридоре ждал его Хосок, отключила Чонгука в тот момент, когда вода в нем только-только начинала бурлить. Бросив последний взгляд на парня, мужчина вышел в коридор, громко хлопнув дверью. Этим жестом привлек к себе слишком много внимания. Стало неудобно и жутко неловко. Вежливо раскланиваясь, прося прощение у все, кто проходил мимо, за причиненное собой неудобство, поспешил ретироваться. – Хён, ты бы следил за уборщиками у себя в отделении, а то они у тебя уже совсем обозрели, – налетел на доктора Чона резко вывернувший из-за угла Чонгук. Скрипя по чисто вымытому полу своими дорогими ботинками, он быстро приближался к мужчине, который только что закончил разговор с медсестрой. Та, раскланявшись, поспешила удалиться, по пути вежливо кивнув злому Чонгуку. – Успел уже с кем-нибудь вступить в перепалку по дороге в мой кабинет? – рассмеялся Хосок, стоило только брату поравняться с ним и, соприкоснувшись плечом, продолжить путь к лестнице, ведущей на подземную парковку. – Нет, в самом кабинете. Он всего лишь машет половой тряпкой, а ведет себя, словно… – Это был не уборщик, а мой пациент. Я очень надеюсь, что ты не нагрубил ему, – голос доктора Чона был взволнован. Он резко остановился прямо посреди коридора, своим жестом заставив остановится и младшего брата. Чонгук развернулся и удивленно посмотрел на него. Выражение его лица подтвердило догадки Хосока. Таким растерянным Чонгук не видел его уже очень давно. Кажется, даже, что человечество перешагнуло уже не через одну эволюционную ступень, когда Хосок в открытую показал свои истинные эмоции. Чонгук даже испугался. И не на шутку. Увидев во взгляде брата нечто, что заставило съежиться все его нутро, почувствовал себя ужасно виноватым, хотя своей вины не чувствовал. Только если совсем немного. – Он сейчас там? Он в моем кабинете? – К-кажется, да, – от удивления и некой растерянности, которое закралось в нутро Чонгука с резкой сменой в настроении брата, тот даже начал заикаться. Хотелось накинуться на психиатра с вопросами, попытаться закрасться в мысли, краем глаза заглянуть в душу. Но Чонгуку практически никогда не удавалось подобное. Будучи одаренным психиатром, Хосок умело ломал воздвигнутые своими пациентами стены, которые те выстроили, чтобы защититься от всего внешнего мира, защититься от людей, от собственных слабостей. Но он также умело мог возводить собственные стены. Чтобы никто не подсмотрел. Не подслушал. Не прочувствовал то, что медленно убивало его изнутри. Он боролся со всем сам. Никогда никого не подпуская. Даже бывшую жену, которая, решив опустить руки, в один день подала на развод. Печать и пара подписей – мнимая свобода, вылепленная из одиночества. Его жизнь – его работа. Его счастье – в улыбках своих пациентов. Больничный халат – непробиваемая броня, помощь больным – избавление от собственных демонов и кошмаров. Вытягивая со дна других, Хосок карабкался наверх сам. Но сейчас Чонгук не мог понять, в чем дело. Он бегал взглядом по растерянному лицу старшего брата, мысленно приобнимал за напряженные плечи, но подойти ближе не решался – боязнь оказаться вновь оттолкнутым была сильнее. – Объясни, что такое? Что не так с этим пациентом? Эти вопросы ударились в спину доктору Чону, который, наверняка, не расслышал их из-за бешеного стука собственного сердца. Даже не кинув младшему брату и пару слов объяснений, бросился по коридору в противоположную сторону от заданной ими траектории, которой они еще несколько минут назад следовали. Несясь мимо медсестер и санитаров, некоторых задевая плечом, перед некоторыми извиняясь, перед некоторыми – нет, он молился про себя. Просто молился. Не за что-то конкретное. А так, как молится человек, у которого в душе смятение, который не может подобрать нужные слова, чтобы описать тот вихрь, который закручивает все внутренности и подталкивает к горлу, образуя не сглатываемый ком. – Если он что-то с собой сделает… – эти слова тяжело дались Хосок. Он с трудом сглотнул – невысказанные опасения комом застряли в горле, скапливаясь с вязкой массой, которую хотелось тотчас же сплюнуть. Дрожащей рукой открыл дверь кабинета, на которой висела серебряная табличка с выгравированным именем. Его именем. В кабинете было пусто. В кабинете был порядок. В кабинете чувствовалось его присутствие. Он был здесь, оставив после себя нечто, что нельзя было просто так увидеть, нечто, что можно только прочувствовать. В углу стояла швабра и пустое чистое ведро с разводами от воды, как доказательством того, что он здесь действительно был. Все стаканы, перевернутые дном вверх и стоящие на подносе, были целы; бумаги сложены в аккуратные стопки, а халаты, выглядывающие из-за приоткрытой дверцы, ровно висели на вешалках. Разряд облегчения и толики страха прошиб грудь психиатра. Даже не посмотрев на брата, он снова выглянул в коридор. Подозвав к себе дежурную медсестру, которая сидела за своим столом в конце коридора, принялся считать ее неспешные шаги. – Джиа, ты Тэхена видела? – осторожно поинтересовался он у девушки, когда та только была на середине пути. Раскрасневшиеся щеки выдавали ее волнение, ведь медсестра подумала, что в чем-то провинилась, а заведующий отделением психиатр просто поинтересовался, видел ли он одного из своих пациентов. – Видела. Несколько минут назад он вышел из вашего кабинета. Его забрал секретарь его отца, – тихим голосом ответила Джиа, когда поравнялась с доктором Чоном. – Он выглядел нормально. Кажется, даже улыбался, – этот ответ несколько успокоил психиатра, невидимыми щупальцами вытянув из сердца какую-то часть переживаний. Одних ее слов было недостаточно. Потому доктор Чон достал телефон из кармана своего больничного халата, набрал чей-то номер и приложил аппарат к уху, принявшись мысленно считать гудки. Вспомнив о Чонгуке, кивнул ему на дверь кабинета, тем самым прося подождать его там. Ничего не понимающий мужчина хлопнул себя ладонями по бедрам и, закатил глаза. Проклиная всю эту ситуацию, выбившую из легких весь воздух, а из сознания – понимание того, что творится вокруг, зашел в кабинет. Долго ждать ему не пришлось: меньше чем через минуту в резко отворившуюся дверь вошел Хосок, все еще разговаривающий по телефону. Чонгук особо не вслушивался в обрывки разговора. К чему это? Чтобы после мучить себя предположениями и возведением самых бредовых теорий, дабы потешить собственное любопытство? Он ждал, когда Хосок договорит по телефону и сам ему обо всем расскажет. С кем-то попрощавшись, психиатр сбросил вызов, затем кому-то набрал сообщение – по количеству нажатий подушечками пальцев на сенсор телефона Чонгук понял, что это было именно оно. Отбросил мобильный на стол, сел в кресло, о чем-то задумавшись. – Не хочешь объяснить? – не выдержав повисшей между ними тишины, поинтересовался мужчина у старшего брата. Не сказать, чтобы ему и впрямь был интересен тот пациент и особое отношение Хосока к нему, просто отрешенность и вечное недоговаривание, вставшие между ними, не давали Чонгуку покоя уже который год. Он хотел, чтобы хён вновь начал доверять ему; хотел, чтобы тот смеялся и плакал при нем, как раньше; хотел, чтобы тот не боялся показать ему вспоротые раны, зашить которые не давал никому; хотел, чтобы Хосок снова стал для него старшим братом; хотел, чтобы он снова почувствовал себя живым. – Разве тебе это нужно? – поинтересовался психиатр, постукивая карандашом по бледным, чуть припухшим от частого покусывания губам. Молчание Чонгук послужило ответом. Положительным. – Его зовут Тэхен, он болен. Диагноз поставили, когда ему было пятнадцать. У него… У него убежденность в собственной физической неполноценности. Я занимаюсь его лечением с самого начала – уже почти семь лет, – когда собственные мысли оказались слишком громкими для тишины, залегшей между двумя братьями, Хосок решил заговорить. Он сидел в своем кресле, повернувшись к Чонгуку, до сих пор стоящего в дверях, боком, чтобы не видеть его лица, не показывать собственного, на котором, казалось, можно было прочесть все. Все, что не давало покоя уже почти семь лет. Все, что съедало изнутри. – Это – единственное, что тебе нужно знать. – Почему он убирается в твоем кабинете? Только не говори мне, что он беден, и ты устроил его на полставки, чтобы помочь, я не поверю. Одет он был весьма прилично, да и держался хорошо. До сих пор в голове не укладывается, как я принял его за уборщика, – Чонгук ударил себя кулаком по лбу, усмехнувшись собственным умозаключениям. Телефон коротко завибрировал в кармане – мужчина не обратил на него совершенно никакого внимания. Тривиальность его суждений уже исчерпала себя. – Тэхен помешан на чистоте, – устало выдохнул доктор Чон, повернув голову к брату и искоса на него посмотрев. – Он злится, когда видит в моем кабинете беспорядок. Вот я и разрешаю ему тут изредка хозяйничать. – В этом и заключается его психическое расстройство? – беззлобно усмехнулся Чонгук, падая на кожаный диван, который, прогибаясь, с негромким стоном принял его неуклюжее тело. – В том, что, когда он видит пылинку, тотчас бежит за тряпкой? Хосок пока ничего не отвечал. Обдумывал ответ. Или, вернее сказать, обдумывал правильность озвучивания этого самого ответа. Ведь тот был не из простых. Как и сам Тэхен. Это был не простой пациент. Парнишка появился в его жизни в тот год, когда вся его семья увязла в топком болоте, у границ которого была прибита хиленькая дощечка с надписью «горе». – Он не просто критически относится к своей внешности, пытаясь выискать у себя какие-то недостатки или дефекты, он считает себя грязным и грязным все то, к чему прикасается. Однажды я увидел, как он в кровь раздирает руки губкой, пытаясь смыть с них невидимую грязь. Сначала мы ошибочно полагали, что у него дисморфомания – стремление к самоповреждению, чтобы избавиться от несуществующих недостатков. Но все гораздо глубже. Его бред этим не ограничивается. Он убежден в том, что его окружают люди, стремящиеся нанести ему вред, сделать его еще грязнее. Мне очень непросто дался контакт с ним. Он у меня на глазах расцарапывал ногтями грудь, рвал на себе волосы, бился щекой о стену, прикусив ее со внутренней стороны, чтобы сделать себе еще больнее. Я укачивал его на руках, как маленького ребенка, успокаивал, пока санитары не пришли мне на помощь и не вкололи ему успокоительного. Сейчас подобные взрывы довольно редки. Тэхен приходит ко мне через день, я беседую с ним, пытаюсь предугадать следующий срыв, предотвратить его, снизить риск, – с каждым словом голос психиатра становился все тише, и уже последнее слетело с его губ в виде шепота. Он посмотрел на брата, чтобы увидеть его реакцию. Усмехнулся. Тот был растерян. Приоткрытые губы, бегающие из стороны в сторону глаза, будто ставшие свидетелями чего-то непристойного, едва участившиеся дыхание. – А с чего… – Чонгук шумно сглотнул, а после скривился. Его тошнит? Ранее смуглый цвет кожи приобрел болезненный оттенок. – С чего это все началось? Он ведь еще такой молодой… – Он не говорит. А все мои попытки разговорить его сводятся к очередному приступу, – Хосок нелегко дались эти слова, хотя по его внешнему виду и интонации и не скажешь – психиатр, наконец, взял себя в руки, собрал себя по разлетевшимся в разные стороны осколкам. Сколько раз он так уже склеивал себя? Много. Даже слишком много. Но Чонгук все видел. Все понимал. Чувствовал. – Тэхену трудно найти с кем-то общий язык. Но если ты покажешь ему хоть толику заинтересованности, его сознание вывернет все так, будто он нужен тебе, будто ты нуждаешься в нем. Он – как хрупкий цветок. Его сердце – тончайший стебель, немного небрежности в касании – и ты сломаешь его. А душа раздроблена между нежными цветками – его привязанностями. Разобьешь ему сердце – сломаешь стебель, и все цветки завянут; оборвешь цветки – растопчешь душу, стебель лишится жизни...