Fatal deal

Неверленд — это место, полное волшебства, где каждый ребёнок может стать по-настоящему свободным и счастливым. Здесь, где сказка оживает на каждом шагу, он сможет стать частью чудес, перестать взрослеть и навечно остаться ребёнком, слившись с этим сказочным островом. Звучит заманчиво, не правда ли? Но как же далёк этот красивый образ от суровой реальности! Неверленд — это, на самом деле, сплошная, искусно сплетённая ловушка, из которой практически нет выхода, а хозяин здесь — коварный и безжалостный Питер. Попавшие сюда души уже никогда не смогут вырваться на свободу без его позволения, а если кому-то и посчастливится покинуть этот остров, то они, скорее всего, уже никогда не захотят вернуться обратно, чтобы вновь ощутить этот пьянящий вкус свободы и беззаботности. Да и сам хозяин острова, как правило, повторно уже никого не отпускает, ревностно охраняя свои «игрушки». Кажется, что в Неверленде время остановилось, что каждый день здесь длится целую вечность. Но страшнее дня здесь была только ночь, которая по праву являлась владением всепоглощающей тени. Ведь чаще всего именно ночью люди дают волю своей тёмной половине, освобождая свои дурные мысли и похотливые желания. Неверленд, по идее, является своего рода защитой и прибежищем для маленьких детей, попадающих сюда во сне, уставших от жестокости реального мира. И всё же, даже в самые тихие, лунные ночи, здесь можно почувствовать неуловимое, но ощутимое давление той жуткой тьмы, от которой этот остров, по сути, и должен оберегать. В заключении, как известно, невольно перестаёшь считать дни, особенно когда понимаешь, что это совершенно бесполезно, что отсчёт времени не имеет никакого значения. Сидя в своей клетке, Венди вдруг отчётливо осознала, какой же глупой она была, когда, поддавшись порыву, вернулась сюда во второй раз. Несмотря на все её добрые побуждения, она не только вновь оказалась в этой проклятой ловушке, но и, по сути, добровольно стала личной игрушкой Питера, его бесправной рабыней, обречённой на вечные страдания. Джон и Майкл тоже вновь оказались в этой западне, и всё только из-за неё. А ведь Бейлфайр, как всегда, предупреждал её, что у любой, даже самой светлой магии, всегда есть своя, порой непомерно высокая цена. Просидев в этой клетке целую вечность, Венди готова была, наконец, признать, что быстрая смерть была бы куда более милосердной участью, чем такая вот беспросветная, бесправная жизнь. Надежда на то, что её братья, осознав её отсутствие, всё-таки придут её спасти, таяла с каждым прожитым днём, словно свеча на ветру. И чем дольше она сидела в этой проклятой клетке, тем больше понимала, что медленно, но верно сходит с ума. Ей отчаянно необходимо было человеческое общение, хоть какое-то подобие нормальной жизни. Она уже давно перестала пытаться заводить разговоры с потерянными мальчишками, когда окончательно поняла, что это абсолютно бесполезно. Да и сам Питер, словно предчувствуя неладное, строго-настрого запретил им заводить с ней хоть какой-либо разговор, жестоко карая за малейшее нарушение. Она уже давно гадала, почему он до сих пор не убил её? Ведь его, как она хорошо знала, так раздражало её присутствие на острове, так бесила эта вечная девчонка, постоянно напоминающая ему о том, чего у него никогда не будет. Спустя некоторое время, проведённое в заточении, она всё же поняла, что была для него всего лишь… развлечением, единственным способом хоть немного развеяться от вечной, изматывающей скуки, царящей в этом месте. Раз или два в неделю он выпускал её из клетки и устраивал так называемые «игры», издеваясь над ней и потешаясь над её страданиями. Самой любимой игрой для Питера всегда была «охота», и Венди, разумеется, всегда удостаивалась роли беззащитной жертвы. Суть этой «игры» заключалась в том, что ей давалось определённое время, несколько минут, за которое ей нужно было, во что бы то ни стало, убежать и спрятаться в «безопасном месте», которое всегда заранее определялось им самим, и, естественно, являлось лишь очередной уловкой. Если Питер, или один из потерянных мальчишек, поймает её, то ей приходилось очень и очень плохо. В наказание её превращали в живую мишень для стрельбы из луков, метания ножей и других, столь «весёлых», на его взгляд, развлечений. Однажды её даже отравили каким-то ядом, и несколько дней подряд с нескрываемым удовольствием смотрели за тем, как она мучается, корчась от боли, поскольку Пэну находил это зрелище необычайно забавным. Ей приходилось быть невероятно послушной, покорной, осторожной и сдержанной, чтобы ни в коем случае не разозлить его, не спровоцировать новый приступ жестокости. Но, несмотря на все ужасы, случались и светлые моменты. Запах свежей, зелёной листвы, лёгкий ветерок, чуть отдающий морской солью, и необычайно яркие звёзды, рассыпавшиеся по тёмному небу, словно россыпь драгоценных камней, — всё это было той прекрасной частью этого проклятого острова, которой она, как ни странно, научилась наслаждаться, научилась ценить спустя своё нестерпимо долгое пребывание в Неверленде, словно ища утешение в этих простых радостях. Такие спокойные, умиротворённые вечера выпадали не так часто, как ей хотелось бы, и именно поэтому она так ими дорожила, впитывая их в себя, словно губка. Прекрасная, чарующая музыка флейты, внезапно разлившись по округе, тут же позвала за собой, словно заманивая в свои сети. Девушка, находившаяся в трансе, тут же очнулась и, словно повинуясь невидимой силе, приоткрыла глаза, стараясь уловить, запомнить каждую ноту этой волшебной мелодии. Даже спустя столько лет, проведённых в этом месте, она всё ещё будоражила её воображение, очаровывала, задевая какие-то неведомые струны души, заставляя её сердце учащённо биться. Венди, словно повинуясь какому-то внутреннему чутью, снова закрыла глаза и глубоко вздохнула, всем сердцем противясь этому навязчивому, властному зову флейты. Она знала, что не должна поддаваться искушению, что должна ненавидеть эту мелодию так же, как и её безжалостного исполнителя, что она должна во что бы то ни стало попытаться сбежать, найти способ убить Питера, сделать хоть что-нибудь, чтобы вырваться из этого ада. Но, по правде говоря, она уже давно утратила веру во что-либо хорошее, и на месте, где когда-то была вера, образовалась лишь пугающая, бездонная пустота, медленно, но верно пожирающая все остальные чувства, включая даже едва начавшую пробиваться сквозь пелену отчаяния ненависть. Со стороны лагеря вдруг донеслись радостные, громкие голоса и смех потерянных мальчишек, как будто напоминая ей о том, что жизнь продолжается, и что она, по сути, одна здесь страдает. Но эти голоса, как назло, лишь напомнили девушке о её дорогих братьях, об их весёлых играх, о её наивной, детской вере в чудеса, и о том, в какую страшную пропасть эта самая вера, в конечном счёте, её и привела. Звук в динамиках затих, а в впередии финальные, замирающие ноты, словно растворившись в воздухе, наконец, умолкли, оставив её наедине с собой. Яркий свет луны, просачиваясь сквозь прутья решётки, играл серебристыми нитями на белой ткани ночной сорочки, окутывая её, словно невесомым облаком. Тёмные глаза, наполненные тоской, смотрели на бездонное небо, отражая бледный лик луны и россыпи разноцветных звёзд. Как же она сейчас мечтала открыть эту проклятую клетку и взлететь высоко-высоко к этим далёким звёздам, чтобы, наконец, вернуться домой, прижаться к своим родным и пообещать им, что больше никогда-никогда их не покинет. Венди тяжело вздохнула, стараясь прогнать навязчивые мысли, и украдкой смахнула набежавшие слёзы, блестевшие в лунном свете, словно роса на траве. — Я ведь давал тебе однажды шанс уйти, — вдруг, словно из ниоткуда, раздался где-то рядом тихий, почти ласковый голос Питера. — Ты ведь сама приняла решение вернуться, Венди, — добавил он, и в его голосе отчётливо послышалось скрытое злорадство. Девушка, вздрогнув от неожиданности, в испуге прижалась к холодным прутьям клетки, вглядываясь в темноту. Из тени деревьев, словно сгусток тьмы, медленно проступил знакомый, коварный силуэт Пэна, словно сотканный из мрака. — Не бойся, Венди, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг зазвучали обманчиво ласковые нотки, — Сегодня я не причиню тебе вреда. — Я не боюсь, — стараясь скрыть волнение, гордо подняла подбородок девушка, выпрямляясь и глядя на него сверху вниз. — Хочешь знать, зачем я сюда вернулась? — вдруг громко спросила она, — Ты забрал к себе моего друга, Питер. Я просто не могла позволить ему сгнить здесь, в этом проклятом месте, только за то, что он когда-то спас меня и моих братьев, — закончила она, и в её голосе отчётливо послышался вызов. — Да? — лениво протянул Питер, и его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка, — И посмотри, Венди, к чему же привело тебя это благородное решение, — его взгляд вдруг стал холодным и насмешливым, — Бейлфайр, как ты хорошо знаешь, уже давно выбрался с этого острова, а ты здесь, в клетке, в моих руках, словно жалкая птица. Как, впрочем, и твои братья. Так скажи же мне, Венди, был ли он, в самом деле, настолько ценен, чтобы спасать его? Стоил ли он того, чтобы ты, в итоге, оказалась здесь? Ведь именно из-за него ты теперь находишься здесь, разве нет? Питер, словно призрак, словно сама тьма, медленно подошёл ближе к клетке, выходя из тени деревьев. Лунный свет был необычайно ярким этой ночью, и она, наконец, смогла детально рассмотреть каждую мелочь в его внешности, словно пытаясь разгадать его тайну. Холодный, серебристый отсвет луны дьявольски хорошо сочетался с коварной усмешкой «Вечного мальчика», делая его лицо нереальным, пугающим, завораживающим. — Да, Питер, — вдруг твёрдо ответила Венди, глядя ему прямо в глаза, — Ведь так и поступают настоящие друзья! И я, поверь мне, ни капли не жалею о своём поступке, — в её голосе прозвучала сталь, — Тебе, Питер, просто никогда не понять, что такое настоящая дружба, любовь и преданность, даже если они будут стоять у тебя прямо перед носом. Ты просто ничего, кроме себя, не видишь, и, честно говоря, я очень сомневаюсь, что ты вообще способен что-либо чувствовать. Присев напротив клетки и скрестив ноги, Питер нагло усмехнулся, глядя на неё сверху вниз: — Ты ещё такая наивная, Венди, — с жалостью произнёс он, качая головой, — Ты ещё совершенно ничего не понимаешь в этой жизни, а уже пытаешься поучать меня. Но это, знаешь ли, даже забавляет, — в его голосе вдруг зазвучало восхищение, — Твоя эта… невинность и наивность. Наверное, это, в конечном счете, ещё одна из причин, почему ты до сих пор ещё жива, — закончил он, и в его глазах промелькнул какой-то странный, почти безумный огонёк. Венди, услышав его слова, нахмурилась, на пару секунд задумавшись, а затем, не выдержав, спросила: — Одна из причин? — с любопытством переспросила она, — А какие же остальные? — Как много ты готова отдать за ответ на этот вопрос, Венди? — в ответ вопросом на вопрос спросил Питер, и в его голосе отчётливо прозвучала угроза. Девушка вновь задумалась, понимая, что ответ в общем-то очевиден, как и цена, которую ей, возможно, придётся заплатить за ответ на этот вопрос. Каждый поступок имеет свои последствия, — именно этому она научилась за то долгое время, пока просидела в этой проклятой клетке. Но иногда плата бывает настолько высока, что лучше отказаться от желаемого. — А знаешь, Питер… — выдохнула она, и в её голосе послышалась усталость, — Пожалуй, проехали… — прошептала она, и отвела взгляд, отворачиваясь. Поняв, что сегодня ей явно не собираются причинять боль, девушка, наплевав на его присутствие, постаралась немного расслабиться. Снова подняв взор к небу, с деланным безразличием глядя на мерцающие звезды, она старательно игнорировала присутствие «Вечного мальчика», пытаясь уйти в себя. Затянувшееся молчание начинало её раздражать. — Я передумал, — вдруг, ни с того ни с сего, прервал её размышления Питер и, наклонившись ближе к клетке, словно дикий зверь, приготовившийся к прыжку, сорвал висящий на дверце замок, тут же открывая клетку, словно выпуская её на волю. Девушка, вскрикнув от неожиданности, в ужасе отшатнулась и, отчаянно цепляясь за прутья, словно боясь вывалиться наружу, испуганно прижалась к другой стороне клетки. — Нет! — взмолилась она, не зная, что предпринять, — Не надо, Питер! Ты же обещал! Оставь меня в покое! — Вылезай! — рявкнул Питер, и в его голосе отчётливо прозвучала угроза, — Не заставляй меня повторять дважды, Венди, — добавил он, словно напоминая ей о том, что перечить ему себе дороже. Собрав всю волю в кулак, девушка, наконец, пересилила себя, и, переступив через свой страх, робко вылезла из клетки и, вся дрожа, встала перед Пэном, ожидая неизбежного. Страх, словно ледяная волна, тут же накрыл её с головой, смывая остатки спокойствия и безразличия к собственной судьбе. Питер, словно хищник, наклонился к ней, нагло нарушая границы личного пространства. Почувствовав обжигающее дуновение его дыхания на своём лице, Венди инстинктивно зажмурилась, ожидая удара или чего-нибудь ещё более ужасного. Но вместо этого его ладонь, на удивление нежно и осторожно, прошлась по её взъерошенным волосам, бережно приглаживая их. Девушка, словно очнувшись, в изумлении распахнула глаза, с недоумением глядя на Питера и пытаясь понять, что же это всё-таки значит. — Такая покорность, такой страх, — тихо прошептал Питер, словно заворожённый, и, наклонившись ещё ближе к девушке, с каким-то болезненным наслаждением стал жадно втягивать аромат её волос, — Да, Венди, думаю, мы с тобой неплохо поиграем, — прошептал он, а потом, словно опомнившись, вдруг отстранился от неё, и, словно о чём-то сожалея, добавил, — Но, поскольку я всё-таки обещал сегодня не трогать тебя, а ты, Венди, сегодня была очень послушной девочкой, я, пожалуй, с большим удовольствием дам тебе небольшую поблажку, — закончил он, и его губы тронула коварная ухмылка. — Итак, слушай внимательно, — в голосе Питера зазвучала сталь, — У тебя есть время до восхода ранней утренней звезды, что взойдёт уже завтра. До этого времени ты должна успеть скрыться так, чтобы я тебя не мог найти, — закончил он, и его глаза вдруг загорелись нездоровым огнём, — В этой игре потерянные мальчишки, разумеется, участвовать не будут, Только ты и я. Время игры — от восхода утренней звезды до её заката, — прошептал он, словно предвкушая самое интересное, — Справишься, Венди, — пообещал Питер, — Я освобождаю твоих братьев. И, чтобы ты мне поверила, я даже готов заключить с тобой магическую сделку, — закончил он, словно делая ей величайшее одолжение. — А меня ты отпустишь? — несмело спросила Венди, словно не веря своему счастью. — Всё, дорогая, зависит только от тебя, и, разумеется, от того, насколько мне будет интересно играть в эту игру, — уклончиво ответил Питер, лукаво глядя на неё, — Проигрываешь, и… — многозначительно протянул он, — И я заберу что-нибудь очень ценное для тебя, — закончил он, и его глаза сверкнули, — Могу, к примеру, забрать твою тень… или одного из твоих братьев, — прошептал он, наслаждаясь произведённым эффектом. Девушка тут же отрицательно покачала головой, давая понять, что ни за что не станет ввязываться в эту сомнительную игру. Собрав всю волю в кулак, она набралась смелости, чтобы наконец высказаться: — Твоя игра, Питер, попросту не стоит свеч, — тихо, но твёрдо произнесла Венди, глядя ему прямо в глаза, — Позволь мне просто вернуться в клетку и спокойно дождаться другого шанса выбраться отсюда с минимальными потерями, — умоляюще закончила она. С этими словами Венди, отвернувшись от Питера, тут же направилась обратно к клетке, надеясь, что он, как и обещал, сдержит своё слово и не станет её останавливать, даст ей возможность вернуться в привычный ад, который, как ни странно, вдруг показался ей тихой гаванью. Но не успела она пройти и пары шагов, как её вдруг грубо схватили за руку, и, не дав опомниться, резко, с силой потянули на себя, лишая всякой надежды на спасение. Не удержав равновесия, Венди, словно марионетка, буквально повисла на Питере, отчаянно пытаясь восстановить координацию, и в ужасе глядя на его пылающие глаза. Этого мгновения хватило Пэну, чтобы покрепче схватить девушку, зафиксировав её руки, и, с усмешкой глядя на её жалкие попытки вырваться, осознать, что теперь, по сути, она может лишь беспомощно трепыхаться в его руках, не имея возможности нанести ему каких-либо повреждений. Питер и Венди. — Так-так, у мышки появились мозги? — ехидно протянул Питер, и в его голосе сквозила искренняя насмешка. — Неожиданно. А я уж и не надеялся их увидеть. Но знаешь, что? Поздно. Ты уже попала в мою ловушку. Теперь ты будешь играть по моим правилам. Нарушишь — проиграешь. А будешь спорить — сократишь время. Меньше времени у тебя — больше шансов моей победы. У тебя не осталось выхода, здесь я хозяин положения, а тебе остается лишь удача. Вот с этого момента, запомни, игра началась. Он, с силой оттолкнув трепещущее тело девушки, бросил её на землю, как надоевшую игрушку. И, упав, Венди почувствовала, как на её лицо легла прохлада сырой земли. Венди, лёжа на холодной земле, услышала шелест листвы и удаляющиеся шаги, которые свидетельствовали лишь об одном — о том, что её мучитель ушёл, оставив её один на один с новыми испытаниями, где не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Свобода… Как давно она мечтала об этом! Мечтала вырваться из этой золотой клетки! Свобода… Без надсмотрщиков, без замкнутого пространства, без чужого взгляда! Ощутить под руками мягкую, шелковистую листву, босыми ногами зарыться в тёплую, влажную почву и вдохнуть полной грудью, ощущая себя вольной, счастливой, свободной хотя бы на какие-то драгоценные секунды. Но, освободившись от прутьев клетки, она попала в куда более сложную, смертельную ситуацию. Тяжёлый, сдавливающий комок застрял в горле, не давая вздохнуть полной грудью, а по щекам, словно две горькие реки, потекли слёзы, в очередной раз доказывая, что она, как всегда, слаба, что её нервы на пределе. Тяжело осознавать, что ты всего лишь пешка в чьей-то чужой, безумной игре, где нет места ни справедливости, ни милосердию. Венди, собрав всю свою волю в кулак, медленно поднялась на ноги, стряхивая с ночной сорочки налипшие частички земли и, упрямо приподняв голову, стараясь подавить в себе подступающую панику. У неё было чуть больше суток для того, чтобы найти выход из этой смертельной западни, для того, чтобы не дать Питеру причинить вред себе и своим любимым братьям, которым она сейчас была нужна больше, чем когда-либо. И, самое главное, за это относительно короткое время ей необходимо было найти надёжное, хорошо освещённое место, где её тень, её душа, её мысли были бы в безопасности, или, наоборот, место, полное непроглядной тьмы, где она могла бы укрыться и раствориться, став невидимкой для своего врага. Она должна была найти то самое место, о котором Питер даже не догадывается. Пусть она и провела достаточно долгое время в заточении, пусть ей пришлось долго привыкать к правилам этого проклятого острова, она всё равно успела многое узнать, многое заметить. Она знала, что этот остров был поделён на несколько частей. Северные, западные и часть южных лесных владений принадлежали Питеру и его потерянным мальчишкам, а на востоке, на границе вечного леса, простирались владения гордых индейцев. Центр острова, та самая, опасная трясина, принадлежал теням. А побережья — русалкам и прочим мифическим созданиям, обитающим здесь. Просить помощи у индейцев? Спрыгнуть с Пика Мертвеца, оборвав эти мучительные страдания? Уйти к теням, к этой непроглядной тьме, что так притягивала своей таинственностью и возможностью исчезнуть? Или, может быть, скрыться в загадочных Багровых Скалах, где, по слухам, можно было найти не только надёжное укрытие, но и вечный покой? Что станет для неё спасением, а что — верной погибелью, если даже смерть в этом проклятом месте могла стать для неё лишь относительной свободой? Девушка, обезумев от отчаяния, терялась в догадках, не зная, что делать, куда бежать, у кого просить помощи. Но, всё же, она решила рискнуть и, собравшись с духом, пойти искать защиты у племени индейцев, ведь, даже если они не смогут найти для неё выход, то их могущественные шаманы, возможно, дадут ей хоть какую-то подсказку, как поступить дальше, как выжить в этом кошмаре. Чтобы сориентироваться на местности, чтобы понять, куда ей дальше идти, без карты, без чётких ориентиров, ей необходимо было подняться повыше. Поблизости было только одно место, где можно было достичь достаточной высоты, и это был Пик Мертвеца, мрачное, проклятое место, о котором ходили самые разные слухи. Это был огромный риск, ведь при подъёме на него Венди могла запросто сорваться вниз и разбиться насмерть. Кроме того, это место прозвали так не только за опасный подъём, но и за Тенистый дурман, который рос только на верхушке пика. Самое смертоносное, смертельное растение во всём Неверленде, а, может быть, даже и во всех мирах, по мнению знатоков. Многие могущественные короли, жаждавшие власти, мечтали заполучить это чудодейственное растение. Зачем воевать, зачем проливать кровь, если одна-единственная капля этого страшного яда могла уничтожить целый город? Нетрудно представить, что было бы, если бы оно оказалось в неправильных руках. Яд мог бы стереть с лица земли целые страны. Однако, несмотря на все эти ужасы, несмотря на опасность, Венди не отступила. Она решила, что ей нужно рискнуть. И, превозмогая страх, который поселился в её сердце, она начала медленно, осторожно подниматься на этот проклятый пик. Да, это было мероприятие, мягко говоря, не для юных девушек, именно так бы сказала её любимая тётушка. Но девушка с самого детства делала многие вещи, которые делали её больше похожей на мальчиков, а не на девочек. И сейчас, сжав зубы, она снова не спасовала перед трудностями, хоть и очень боялась высоты. Цепляясь за цепкие ветки деревьев, за острые, колючие кусты, за выступающие, острые, словно бритва, камни, и где-то даже за податливую, скользкую почву, Венди, из последних сил, пыталась не сорваться вниз, и с каждым шагом это становилось всё сложнее и сложнее. Чёртово ночное платье, которое она так любила, то и дело цеплялось за всё подряд, путалось в ногах, заставляя её спотыкаться и понижая её и без того мизерные шансы выжить. Спустя долгое время, когда пальцы её рук уже были содраны в кровь, когда руки были исцарапаны колючими кустами, и когда ночная рубашка, разодранная от лодыжек и почти до самого бедра, превратилась в жалкие лохмотья, Венди, наконец, добралась до вершины Пика Мертвеца, из последних сил, падая от изнеможения. Воздух здесь был куда холоднее, чем внизу, и лёгкий, свежий ветерок ласкал её разгорячённое, измученное тело, принося столь желанное облегчение. Хоть это и казалось ей сейчас безумием, звёзды здесь, действительно, горели гораздо ярче, а лунный свет сиял чище, светлее, словно указывая ей путь. Неподалёку слышалось тихое журчание горного ручья, но проход к нему надёжно закрывал колючий терновый куст, сплетясь в одну причудливую, неприступную стену, что, словно в насмешку, преграждала путь к спасительной влаге. Приглядевшись повнимательнее, Венди вдруг поняла, что это и есть Тенистый дурман. Ядовитое растение, которое использовал Питер и его «потерянные мальчишки» для достижения своих целей. Однако рос он только на этом самом Пике, отчего и был таким редким и ценным. Многих смельчаков отпугивало то, что одно-единственное неосторожное движение могло привести к мгновенной смерти, поэтому они не рисковали, опасаясь этой страшной участи. Венди же, как ни странно, это вовсе не испугало. Смерть, в данный момент, вполне могла стать для неё лучшим исходом, чем дальнейшее пребывание в этой жуткой ловушке. Решение взять несколько веток этого редкого растения, чтобы, в дальнейшем, обменять их у индейцев на столь необходимую ей информацию, далось ей на удивление легко. Подняв подол ночной рубашки, чтобы не испачкать ткань, девушка обмотала им свою израненную, окровавленную ладонь, чтобы яд этого растения не смог пробраться в её тело через открытые раны, а затем, отломив несколько отростков, аккуратно замотала их в ткань, оторвав кусочек от подола своего несчастного платья, и намертво закрепила его на одежде, чтобы ненароком не потерять. С Пика Мертвеца остров лежал как на ладони, открывая перед ней свои секреты, свои тайны. От безумной высоты, конечно, слегка подташнивало, и был страх, сковывающий тело, что она сорвётся и улетит вниз, но, в остальном, всё было более-менее неплохо. Яркие, как бриллианты, огоньки от костров, которые разводили индейцы, выдавали местоположение их лагеря, словно освещая дорогу. Прикинув примерное расстояние, и не взяв в расчёт нелёгкий спуск с горы, девушка пришла к выводу, что ей предстоит примерно три часа ходьбы до поселения. А на небе восходила утренняя звезда. **** Спуск с Пика занял около часа или двух. Или, может быть, и того больше. Время здесь, в этом проклятом месте, теряло всякий смысл, и потому было совершенно невозможно понять, сколько, на самом деле, прошло времени. Так или иначе, звезда, что указывала ей путь, уже давно поднялась высоко над горизонтом, и в этот миг над Неверлендом начало разливаться предрассветное сияние, наполняя небо удивительными, нежными красками и звуками постепенно просыпающегося острова. Спускаться вниз было куда опаснее, чем подниматься наверх, но, как ни странно, удача, наконец, оказалась на её стороне. И, потому, спуск, который таил в себе куда больше опасностей, получился гораздо быстрее, чем подъём, ведь основную его часть девушка, скрепя сердце, проделала, попросту съезжая на своей пятой точке, как с горки, отчаянно пытаясь хоть как-то уберечься от падения. Время, как неуловимая вода, утекало сквозь пальцы. К тому моменту, когда она достигла подножия Пика, сил у неё уже, практически, не осталось. Перенапряжённые мышцы ныли и горели, а тело, казалось, налилось тяжелым свинцом, напоминая о том, что неделя, проведённая в заточении, не прошла для неё бесследно. Терять драгоценные минуты на столь необходимый ей отдых, она не собиралась. И, потому, приняла решение идти до тех пор, пока, попросту, не свалится от усталости, пока не рухнет без сил, не в силах больше шевелиться. Пробираться сквозь густые джунгли, сквозь эти густые, непролазные заросли, оказалось куда сложнее, чем думала Венди, и на это уходили поистине последние силы, всё, что у неё ещё осталось. Ей оставалось только надеяться, что она, наконец, не сбилась с правильного направления, что она, в конце концов, выйдет к этому злосчастному поселению, куда так отчаянно стремилась. Звезда уже давно была в зените, почти рядом с луной, да и первые робкие лучи восходящего солнца, как бы, извиняясь, начали озарять своим нежным светом весь этот прекрасный, но такой жестокий остров. Джунгли просыпались, наполняясь всё новыми и новыми звуками, и в этом, таком родном, и в то же время чужом мире, царила непередаваемая, чарующая красота. По её приблизительным подсчётам, она уже давно должна была выйти на поселение индейцев, но с каждым новым шагом она всё чётче понимала, что, скорее всего, сбилась с пути, что потерялась. Сил идти дальше уже просто не было. Ноги, как будто налитые свинцом, с трудом, но всё же, поднимались, цепляясь за каждый камешек, за каждую кочку. Но, в конце концов, больше не выдержали. Девушка вдруг споткнулась, запнулась, и, потеряв равновесие, рухнула прямо в грязь, чувствуя, как предательски наливаются тяжестью уставшие конечности. Попытки подняться, увы, оказались совершенно бессмысленными. Всё, на что хватило сил — это свернуться калачиком, дрожа от холода и усталости, и, наконец, выпустить накопившиеся эмоции, позволив себе заплакать, захлебываясь от отчаяния и жалости к самой себе. Плача навзрыд, словно маленькая девочка, обессилевшая Венди, сама того не заметив, провалилась в бездонные глубины сна, предательски забываясь, унося с собой все заботы и все тревоги. **** Динь пробивалась сквозь густые заросли джунглей, раздражённо проклиная Реджину, которая, по её глубокому убеждению, была причиной всех её бед. Именно из-за этой проклятой королевы, Динь, бывшая когда-то феей, превратилась в жалкую смертную, именно из-за неё она попала на этот ужасный, проклятый остров, и, как следствие, оказалась в крупной, неразрешимой неприятности. Жизнь феи, как оказалось, была куда проще, куда беззаботнее. У этих маленьких, крылатых созданий, как правило, не могло уместиться в душе так много чувств, только самые простые, самые примитивные. И, если уж речь заходила о любви, то они отдавались этому чувству без остатка, целиком и полностью, не задумываясь о последствиях. Впрочем, то же самое касалось и ненависти. Но даже эти, столь сильные эмоции, отличались от человеческих, поскольку феи, по своей природе, просто не могли ощутить весь этот сложный, многогранный спектр чувств, весь этот душевный надрыв, всю эту боль, что так щедро дарит людям их бурная, насыщенная жизнь. Став человеком, Динь-Динь, к своему величайшему сожалению, испытала на себе всё это в полной мере. И с уверенностью могла сказать, что предпочла бы никогда подобного не испытывать. Но самое ужасное в её нынешнем положении на этом проклятом острове было даже не это. Хуже всего было то, что она, чёрт возьми, умудрилась влюбиться! И это, как оказалось, было самым отвратным чувством на свете, которое, обещая долгожданное счастье, неизменно приносило лишь беды, разочарования и невыносимые страдания. И, вдобавок ко всему этому, её возлюбленного, по всем понятиям, просто нельзя было назвать хорошим человеком. Но, как и тогда, когда она была маленькой феей и упорно видела что-то хорошее, светлое даже в самых отъявленных злодеях, так и теперь, она, словно одержимая, видела эти самые, едва различимые задатки добра в своём возлюбленном, и ничего с этим поделать не могла. Как бы ей ни хотелось, она просто не могла его возненавидеть. Феликс, правая рука Питера, самый жестокий, самый преданный и верный слуга Пэна на всём острове. Мало кто мог найти в нём хоть какие-то положительные качества, а если быть до конца откровенной, то, пожалуй, никто, кроме Динь, вообще не видел в нём ничего хорошего. «Истинная любовь»… — мысленно усмехнулась она, — Звучит, по меньшей мере, смешно и нелепо, как глупая сказка. До тех пор, пока кто-то не дотронется до твоего сердца, переворачивая всё с ног на голову, и тебе придётся признать что, да это с тобой. Живя на этом проклятом острове, за всё, как известно, приходится платить. Её ценой была пыльца фей, которую она, скрепя сердце, научилась добывать. Эта драгоценная пыльца позволяла ей на короткое мгновение вновь почувствовать себя прежней, хоть на секунды вновь превратиться в фею, вновь ощутить покалывание крыльев за спиной. Но эта иллюзия длилась лишь короткий миг, и на добычу пыльцы уходили все её силы, которые так ей были необходимы. Она, на самом деле, не была против добывать эту пыльцу. Сама работа не пугала. Пугало другое. Пугала необходимость её использования, ведь в тот момент, когда она вновь становилась феей, на неё обрушивались все сильные воспоминания, все пережитые ею эмоции, захлёстывая с головой, заставляя вновь и вновь переживать все страдания. И потерю крыльев, в частности. К этому, как оказалось, невозможно было привыкнуть. В первый раз дань, разумеется, взял сам Питер. В последующие разы за ней приходил Феликс. Общение с ним, как и следовало ожидать, давалось ей нелегко. Он был довольно замкнутым парнем, всего себя, без остатка, отдав Пэну, и никого, кроме него, не признавал. Питер Пэн… Как же она ненавидела этого мерзавца! У него на этом острове всё было под строжайшим контролем. Чтобы жить, чтобы выжить в этом месте, необходимо было получить его драгоценное разрешение, а для этого, в свою очередь, необходимо было быть ему полезным, приносить хоть какую-то пользу. И даже уйти с острова просто так, по своей воле, ты, как известно, не можешь. Уйти можно только с его высочайшего позволения. Пытаешься обойти систему, нарушаешь правила, преступаешь закон — будешь жестоко наказан. Динь не понаслышке знала, что это такое, и потому невольно вздрогнула, и тут же автоматически потерла своё запястье, на котором красовалось несколько уродливых шрамов, словно напоминая о её глупости. Сегодня был день сдачи пыльцы, но в последнее время ей всё труднее было её находить. Количество фей неуклонно сокращалось, что, в свою очередь, напрямую отражалось и на количестве пыльцы. И вот сейчас, Динь-Динь бесцельно бродила по джунглям, словно потерянная, в тщетной надежде на чудо. Но удача, словно сговорившись, сегодня явно отвернулась от неё. Уже совсем отчаявшись, Динь-Динь развернулась, собираясь идти обратно, понимая, что ей опять придётся выкручиваться, умолять, просить Феликса дать ей ещё один шанс, — а что ей оставалось делать? Но вдруг, её слуха внезапно коснулся какой-то слабый, еле слышимый шёпот. Кто-то совсем недалеко от неё тихо звал на помощь. Любопытство вдруг пересилило страх, и, забыв обо всём на свете, Динь-Динь, крадучись, словно хищный зверь, тихонько приблизилась к источнику странных звуков. Осторожно выглянув из своего укрытия, она, наконец, увидела источник звука. Ею оказалась молодая девушка, лежавшая прямо на сырой земле. Судя по всему, она спала, но, при этом, что-то невнятно бормотала, словно находясь в бреду. Впрочем, разобрать, что именно она говорит, Динь-Динь, к сожалению, не смогла. Ей удалось уловить всего два имени — Джон и Майкл. Кажется, эта бедная незнакомка отчаянно пыталась предупредить их об опасности, которая надвигалась на них. Первой, инстинктивной мыслью феи было просто уйти, оставить эту несчастную девушку здесь, на произвол судьбы. С какой стати ей, Динь-Динь, помогать какой-то незнакомке, когда у неё и без того было достаточно проблем? Но что-то, какой-то внутренний порыв, какая-то неведомая сила, идущая прямо от сердца, никак не давали ей этого сделать. Её взгляд вновь и вновь возвращался к этой незнакомке. Её измождённый, измученный вид пробуждал в Динь-Динь что-то такое, от чего она никак не могла избавиться, какое-то странное, незнакомое ей чувство, которое тянуло её обратно к девушке. Кажется, у людей это называется… сочувствие? Или… жалость? На незнакомке была надета лишь когда-то белая, лёгкая ночная рубашка, которая сейчас была изорвана до самого бедра, открывая вид на её худые, бледные ноги. Девушка была босая, и стопы её, как и руки, были покрыты слоем грязи и крови, что явно говорило о том, что ей пришлось пережить не самые приятные моменты. Но, несмотря на весь этот ужасный, отталкивающий вид, у неё было какое-то удивительно милое, почти детское, совершенно беззащитное лицо. Динь, скрепя сердце, всё-таки подошла к незнакомке, опустилась на колени рядом с ней и, стараясь подавить нарастающую тревогу, с сочувствием провела ладонью по её спутанным, слипшимся волосам, убирая их с лица. Затем, немного помедлив, Динь всё же решилась и, стараясь действовать как можно осторожнее, принялась её будить, легонько тряся за плечо. Но девушка лишь что-то невнятно пробормотала, и вновь затихла, словно проваливаясь всё глубже и глубже в объятия Морфея. Она явно пыталась кого-то предупредить, уберечь от опасности, защитить тех, кто был ей дорог. Ее слова были беспорядочны, но она чувствовала что она искренняя и отважная. И, не зная, что ей делать дальше, Динь лишь в растерянности пригладила свои растрепавшиеся волосы и вдруг поняла, что просто не может оставить её здесь, одну, в этом опасном лесу. Девочка явно попала в беду, и ей нужна помощь. Но, вспомнив о своём прошлом, о том, чем ей пришлось поплатиться за свою доброту и отзывчивость, Динь вдруг похолодела от ужаса. А что, если на этот раз её платой за сострадание станет последнее, что у неё осталось — её жизнь? Чёрт, как же ей сейчас было страшно… Но, несмотря на все страхи, несмотря на все опасения, она, как ни крути, в душе всё ещё оставалась той самой маленькой, но отважной феей, тем светлым ангелом, который был всегда готов прийти на помощь каждому, кто в этом нуждался, даже, если это и грозило ей самой верной гибелью. И, пересилив себя, Динь решилась. Жизнь на этом проклятом острове, как известно, закаляет, учит выживать, и, несомненно, довольно хорошо укрепляет мышцы. Поэтому дотащить бедную, измученную девушку до своего скромного убежища не составило для Динь особого труда. Она, оглядевшись, вошла в свою лачугу и, из последних сил, бережно уложила её в дальнем углу на кустарно собранный ею гамак, состоящий из старой сетки и скрученных между собой лиан. Закончив, Динь-Динь села рядом со спящей девушкой, чутко прислушиваясь к её дыханию, и, стараясь отогнать тревожные мысли, начала думать о том, как ей, в очередной раз, придётся выкручиваться из этой сложной ситуации, как ей удастся добыть пыльцу и что она скажет Феликсу. Ей оставалось лишь надеяться, что Пэн сжалится над ней, что даст ей хоть небольшую отсрочку. Девушка очнулась лишь спустя почти полдня после того, как Динь нашла её в лесу. К этому времени Динь, наконец, успела хоть немного подготовиться к пробуждению своей неожиданной гостьи: сварила похлёбку из собранных ею кореньев и грибов, и принесла из ручья чистой воды. Доносившиеся со стороны звуки звенящей посуды и довольно аппетитный запах, долетевший до неё, словно по волшебству, вытащили Венди из объятий спасительной тьмы. Усталость, словно назойливая муха, всем силами пыталась вернуть её обратно в царство Морфея, но что-то важное, какое-то смутное предчувствие, отчаянно маячило на периферии её сознания, не позволяя вернуться в глубокий, безмятежный сон. Постепенно, обрывочные воспоминания начали возвращаться к ней, словно осколки разбитого зеркала, складываясь в единую картину, напоминая, где она сейчас находится и во что она, собственно, влипла. Девушка тут же, словно ужаленная, вскочила на ноги, чувствуя, как мышцы её тела протестуют против такой резкой перемены положения, но, увы, гамак, к которому она уже успела привязаться, попросту не был предназначен для таких резких движений. И, потеряв равновесие, Венди, не удержавшись, тут же полетела вниз, прямо на грязный земляной пол. В этот момент рядом с ней вдруг раздался заливистый, звонкий смех. — Вот уж никак не думала, что ты будешь такой шумной, — с усмешкой произнёс кто-то рядом. С трудом подняв голову, Венди, наконец, увидела рядом с собой молодую девушку, немногим старше её самой. У новой знакомой были приятные, правильные черты лица, светлые волосы, хоть и несколько растрёпанные, были искусно собраны в причёску, напоминающую ракушку, но больше всего её поразили глаза, которые были необыкновенно светлыми и добрыми, словно излучая свет. Таких глаз она ещё не встречала на этом проклятом острове. Осторожно поднявшись на ноги, стараясь не потревожить саднящие раны на ногах и на руках, Венди, собравшись с духом, неуверенно протянула руку в сторону незнакомки: — Я Венди Мойра Энджела Дарлинг. — и, смущённо улыбнувшись, тут же добавила: — И, да, я, как правило, бываю немного неуклюжей. Простите меня, пожалуйста, — девушка поспешила извиниться, но тут же, стараясь казаться более серьёзной, снова вернулась к своему прежнему тону, — Простите, пожалуйста, но не могли бы вы мне сказать, где я сейчас нахожусь, как я сюда попала, и кто вы? — Я Динь-Динь, — ответила девушка, и на её лице мелькнула нежная улыбка, — Фея, — добавила она, словно это объясняло всё. А потом вдруг поправилась: — Ну, точнее, когда-то была феей. — и в её голосе вдруг прозвучало сожаление. — Ты находишься у меня дома, — пожала плечами Динь, — Конечно, если эту лачугу вообще можно назвать домом. — добавила она с ноткой иронии. — Я нашла тебя в лесу. Подумала, что ты попала в беду, и принесла тебя сюда, чтобы хоть как-то помочь, — закончила она, и, немного замявшись, участливо поинтересовалась: — Кстати, есть хочешь? Я тут как раз приготовила похлёбку. Она, конечно, не очень вкусная, но зато питательная, — добавила она, стараясь подбодрить её. Не прекращая говорить, Динь тут же налила дымящуюся похлёбку в глиняную миску, и аппетитный запах, как оказалось, и разбудил Венди. Живот Дарлинг, словно вторя ее мыслям, вдруг громко заурчал, выдавая предательский голод, и девушка тут же покраснела от смущения. — Можешь, пожалуйста, даже не отвечать, — с весёлым блеском в глазах проговорила Динь, — Я и так слышу, что ты есть будешь, — добавила она, и, подмигнув, сунула дымящуюся миску с похлёбкой прямо в руки Венди. — Спасибо, — искренне поблагодарила Венди новую подругу. Похлёбка, вопреки скромным заверениям Динь, оказалась на удивление вкусной. Хотя, возможно, Венди была просто невероятно голодна, как волк, или же сказалось долгое пребывание на исключительно фруктово-овощной диете, к которой её принуждал Питер. Так или иначе, девушка съела всё до последней капли и, наконец, почувствовала, как жизнь постепенно возвращается в её измученное, истощённое тело. Хоть ноги и руки по-прежнему ныли и ломило от перенапряжения, она ощутила, что набралась достаточно сил, чтобы двигаться дальше. — Спасибо, Динь-Динь, — искренне поблагодарила её Венди, глядя на свою новую знакомую с искренней теплотой, — Это было самое вкусное, что я когда-либо ела! — добавила она, вновь тепло улыбаясь. Динь, услышав её слова, тут же смущённо улыбнулась в ответ, понимая, что девочка говорит от самого сердца, и её глаза вдруг наполнились сочувствием. — Венди, может быть, теперь ты расскажешь мне, что с тобой произошло? — вдруг, отбросив сомнения, тихо спросила Динь, понимая, что так дальше продолжаться не может, что ей нужно знать правду. Венди, словно очнувшись от приятной дрёмы, тут же вспомнила, какова её цель, что она должна сделать, о чём её просил Питер, и какая страшная опасность сейчас нависла над её братьями. Питер, договор, опасность… Её братья в опасности, пока она тут прохлаждается! В этот момент, сквозь щели в стенах ветхой лачуги, вдруг пробились первые, робкие, тёплые лучи уходящего дня, озаряя комнату мягким, золотистым светом, отчего-то, вызывая в её душе щемящую тоску. Она вздрогнула, словно от внезапного удара, и похолодела от ужаса. Не может быть… Неужели… Уже вечер?! Она что, проспала весь день? — Боже мой, я совсем забыла о времени! — Венди, словно ужаленная, тут же вскочила на ноги, чувствуя, как по всему телу разливается дрожь, — Сколько я спала, Динь? Какое сейчас время? — засыпала она вопросами свою новую знакомую, стараясь говорить как можно быстрее. Но, не дожидаясь ответа, Венди, словно обезумев, тут же выскочила на улицу и, закинув голову вверх, с отчаянием посмотрела на небо. Звезда, указывающая путь, почти достигла края небосвода, словно намекая на то, что у Венди осталось совсем мало времени. — Нет… Нет… Нет! — девушка вдруг схватилась за волосы, чувствуя, как её накрывает отчаяние. Динь, обеспокоенная странным поведением своей новой знакомой, тут же вышла на улицу вслед за девушкой и, не понимая, что происходит, тревожно наблюдала, как она мечется из стороны в сторону, словно зверь в клетке. — Венди, — стараясь говорить как можно мягче, позвала она свою новую знакомую, пытаясь хоть как-то её успокоить. Но Венди, казалось, совсем её не слышит. — Венди! — Динь, теряя терпение, понимая, что происходит что-то очень плохое, была вынуждена прикрикнуть, чтобы девушка, наконец, обратила на неё внимание. Венди вздрогнула, и, наконец, обернулась, глядя на Динь с какой-то странной, безумной решимостью. — Прости, Динь, но у меня совсем мало времени, — быстро выпалила Венди, — Мне правда очень надо идти. Надо найти вождя племени, умолять его о помощи, спросить совета, узнать, как мне поступить! — было сложно что-либо понять из сумбурной, торопливой скороговорки, которую она так быстро выговорила, словно заученное стихотворение. Венди, словно не видя перед собой препятствий, тут же огляделась по сторонам. Вокруг этой маленькой хижины простирались сплошные джунгли: густая, непроходимая зелень, высокие деревья, колючие кусты. Она совсем потеряла ориентацию, не понимала, в какой стороне сейчас находится лагерь индейцев, и не представляла, куда ей вообще дальше идти. И, приняв решение, она тут же рванула вперёд, прямиком в эти густые, непролазные джунгли, словно обезумев, упрямо пробиваясь сквозь зелень, раздвигая ветки и не обращая внимания на то, что они царапают её руки. Динь, понимая, что девушку необходимо остановить, иначе она просто наломает дров, устало вздохнула и, закатив глаза, тут же рванула вперёд, стараясь не отставать от своей новой знакомой. Но это оказалось не так сложно, как она думала, ведь Венди, словно заколдованная, умудрилась почти сразу же, не прошло и пяти минут, угодить прямо в одну из её, тщательно расставленных ловушек, в которую она, как правило, ловила диких кроликов. И теперь эта взбалмошная девчонка, не переставая отчаянно дёргаться, висела вниз головой в метре над землёй, отчаянно пытаясь выбраться из пут коварной сети. — Отпусти меня! — выкрикнула Венди, яростно дёргаясь и отчаянно пытаясь перегрызть верёвку. Динь, скрестив руки на груди, уселась прямо на землю напротив висящей Венди, и с невозмутимым видом заявила: — Я подожду, пока ты не выслушаешь меня, и только потом отпущу, — проговорила она, глядя на неё со строгим укором. — Динь, ты не понимаешь! — в отчаянии вопила Венди, чувствуя, как силы покидают её, — Мне нельзя терять время! Отпусти меня, прошу тебя, и просто дай мне уйти… — слёзы вдруг застилали её глаза, и она больше не могла сдерживать свой страх, свою злость и свою беспомощность. — Не глупи, Венди! — сорвавшись, закричала Динь, — Сначала выслушай меня, а затем ступай, куда тебе вздумается, — закончила она, нахмурившись. Это был, пожалуй, второй раз в её долгой жизни, когда феечка, пусть и бывшая, накричала на человека. — Ладно, хорошо, — сломленно кивнула Венди, показывая, что она готова слушать всё, что ей скажут, — Я слушаю тебя. Только, пожалуйста, поскорее, — с мольбой прошептала она. — Во-первых, — начала Динь, стараясь говорить как можно более спокойно, — Дорога до поселения племени индейцев пролегает вообще в другой стороне! — она выдержала паузу, — Во-вторых, невежливо просто так игнорировать вопросы людей, которые, в общем-то, тебе ничем не обязаны, но, тем не менее, захотели тебе помочь. И последнее, — её голос вдруг стал серьёзным и настойчивым, — Ответь мне, пожалуйста, честно на один вопрос: твоя проблема как-то связана с Питером Пэном? В ответ Венди лишь всхлипнула, и подняла на Динь свои огромные, влажные от слёз, глаза, полные раскаяния и отчаяния. Динь, увидев её заплаканное лицо, понимая, что в таком положении девушке будет крайне сложно отвечать на её вопросы, вдруг переменилась в лице, и, нахмурившись, достала из-за пояса небольшой охотничий нож, которым обычно пользовалась для разделки дичи. Дождавшись, пока Венди переведёт на неё взгляд, Динь, стараясь сохранять твёрдость в голосе, ломкую от страха веру в ее чистоту, одним резким движением перерезала верёвку, удерживающую пленницу в воздухе. Глухой удар падающего тела о землю и тихий стон боли, сорвавшийся с губ Венди, острой иглой пронзили уши Динь, но она, пересилив себя, осталась непоколебимой, и не пошла утешать плачущую девчонку. Динь сейчас и сама не знала, кто перед ней: друг или враг, лгунья или святая, жертва или манипулятор. И как всегда, все дороги вели к Питеру, черт бы его побрал. Она, опустившись на одно колено, подошла к Дарлинг вплотную и, словно стараясь запугать, вдруг приставила остриё ножа прямо к её горлу. — Предупреждаю тебя, Венди Дарлинг, — прошипела она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, — Я чувствую, когда мне говорят неправду. Стоит тебе соврать, хоть немного приукрасить действительность, и я одним движением лишу тебя жизни, — с нажимом произнесла она, стараясь говорить как можно более угрожающе. Перемена в поведении Динь была настолько резкой и пугающей, что Венди невольно вздрогнула, понимая, что теперь ей придётся иметь дело совсем с другим человеком. Холодное острие самодельного ножа лишь едва касалось нежной, беззащитной кожи девушки, но лезвие было настолько острым, что, как она знала, ранило даже при небольшом прикосновении. Эту боль, к счастью, Венди пока ещё не чувствовала, однако неконтролируемая дрожь, вызванная леденящим ужасом, тут же пробежала по всему её телу, словно от сильного электрического разряда, заставляя волосы встать дыбом, а зрачки — расшириться до предела. С огромным трудом пересилив себя, девушка, понимая, что от её ответа, возможно, зависит её жизнь, попыталась справиться с наступающей паникой, которая комом подкатила к горлу, не давая сказать ни слова, и, наконец, прошептала: — Да… — выдохнула она, стараясь смотреть Динь прямо в глаза, и вкладывая в это слово всю свою искренность, всю свою боль, всё своё отчаяние, — Это игра, затеянная Питером Пэном. Игра, из которой мне уже не выбраться. Я проигрываю, Динь, понимаешь? С каждым днём я проигрываю всё больше и больше. Он скоро придёт… Он скоро придёт и отнимет их у меня. Заберёт моих братьев. А я… Я ничего не могу поделать… Я уже проиграла… Венди вдруг, обезумев от отчаяния, резко схватила Динь за грудки и, притянув к себе настолько близко, насколько это было возможно, зашептала, словно находясь в бреду, так, что та могла почувствовать её горячее, сбивчивое дыхание на своём лице: — Ты не понимаешь… На кону… Жизни… Что-то тёплое, липкое, струйкой потекло по рукоятке ножа, окрашивая израненную руку Динь в тёмный, зловещий красный цвет. — Чьи жизни? — прорычала Динь, чувствуя, как ярость медленно, но верно начинает захлёстывать её, — Ты можешь мне всё объяснить, Венди? Ты можешь перестать, наконец, говорить загадками, и нормально всё мне рассказать?! Не зная, что делать, как себя вести, Динь, наконец, всё-таки, решилась и, тяжело вздохнув, убрала нож от горла девушки, понимая, что, если лезвие случайно заденет сонную артерию, то может произойти непоправимое, а убийцей ей, несмотря на все грозные слова, как и раньше, быть совершенно не хотелось. Убрав нож, Динь отодвинулась от неё подальше, и, скрестив руки на груди, стала ждать. Венди, освободившись от её хватки, просто смирно села прямо на землю, словно потеряла все силы. Некоторое время они обе молчали, словно подбирая слова. Но, наконец, Венди, глубоко вздохнув, словно набираясь смелости, медленно выпрямилась и вдруг заговорила тихим, но удивительно спокойным голосом, словно рассказывая не о своей жизни, а о чём-то постороннем, её совершенно не касающимся. — До того, как я попала в Неверленд, я жила в Лондоне. — начала она свой рассказ, и взгляд её вдруг устремился куда-то в пустоту, — У меня есть два родных брата — Джон и Майкл, — продолжала она, — И любящие родители, и собака-няня по имени Нэнси. Я очень любила рассказывать братьям сказки. Их главными героями чаще всего были мальчишки и девчонки моего возраста, смелые и отважные, которые боролись с разбойниками, пиратами, злыми магами, — на её губах появилась грустная улыбка, — Очень часто я любила повторять им, что магия существует, что в неё стоит верить. А в один ужасный вечер, на фразу «я верю», вдруг пришла тень, которая позвала меня за собой, но не словами, — её голос дрогнул, и она на мгновение остановилась, чтобы перевести дыхание, — Я не знаю, как, но я просто понимала её. Её взгляд… Её безмолвный призыв… Тень звала меня уйти из этого ужасного мира, перебраться на остров, где, как она обещала, сбываются любые мечты. В тот день я не дала ей своего согласия, не ответила, просто испугалась и убежала. Но после того вечера эта тень прилетала к нам каждую ночь, словно искушая и соблазняя, готовая в любой момент забрать кого-нибудь из нас в Неверленд, — закончила она свой рассказ, на мгновение замолкнув. — И что было дальше Венди? — Однажды к нам в семью попал мальчик из приюта. Мой отец работал в банке, и мои родители могли позволить себе воспитание еще одного ребенка. Звали мальчика — Бейлфайр, — Наверное, с помощью него судьба и решила меня предупредить но я была слишком ослеплена собой. В тот день я решила уйти с тенью в Неверленд. Я помню как Бей уговаривал меня, говорил, что за каждую магию всегда есть цена. Но я его не слушала. Ослепленная чужим обещаниям и верой в то что я сама решу свою судьбу и спасу мир, не слышала как он умолял меня не поддаваться искушению, и по итогу погубила его. Я с нетерпением ждала полуночи, и стоило пробить часам двенадцать раз, как в комнату вновь ворвалась тень. — Я вышла навстречу тени протягивая руку в знак согласия на то чтобы покинуть этот мир навсегда. Было только одно ожидание: скорей покинуть мир и начать новую жизнь. Тень принесла меня прямиком к Пэну. Он был очень зол, когда увидел что его добычей оказалась девочка. Первым его порывом было убить меня, я до сих пор помню чувство его рук на своей шеи и то как они сдавливали ее не давая дышать, до сих пор иногда бывает такое ощущение, будто я снова оказалась в его руках. Я не знаю кто или что остановило его в тот момент, но он все-таки меня не убил. Я так догадываюсь что он заглянул в мои воспоминания и увидел там моих братьев. Когда я немного пришла в себя после удушья, он сказал что оставит мне жизнь, но в обмен на одного из них. Он приказал тени вернуть меня домой и пообещал вернуться в следующую полночь за Майклом или Джоном, за одного из них. В тот момент сказка обернулась кошмаром, а после я оказалась дома. Не знаю, как бы все обернулось, если бы не был Бейлфайр. Он спас моих братьев, заплатив за мою ошибку ценой своей жизни. Я смотрела, как его уносит тень, и сильно жалела о том, как все обернулось. И при чем тут была я, как всегда. В этот раз вины с себя не снять. На следующий день я попыталась рассказать родителям о том, что произошло, но меня даже не захотели слушать. Когда я попыталась настоять на правде, все мои слова списали на чересчур бурную фантазию. Говорили, что Бей просто сбежал, и потребовали принять это как правду, но я так и не смогла смириться с его жертвой. После неудачи с родителями я посоветовала братьям никому не рассказывать о той ночи, так как боялась, что их запрут в родном доме, как меня. Мы поклялись друг другу больше никогда не оставлять окна открытыми на ночь. В тот период, когда мы переживали утрату Бея, мы очень сдружились между собой, стали ещё ближе, чем были до этого, но всё же, и им я тоже не сказала о том, что собралась сделать. Я отчаянно хотела исправить свою ошибку, и готова была даже обменять свою жизнь обратно на жизнь Бея. Поэтому, спустя два месяца после исчезновения Бейлфайра, я решилась вызвать тень снова, отчаянно надеясь на то, что он всё ещё жив, что его ещё можно спасти. В ту страшную ночь я вся дрожала от холода, и буквально молилась, чтобы тень вновь пришла за мной. И она пришла. Только, в отличие от прошлого раза, я знала, на что иду, возвращаясь сюда, в этот проклятый Неверленд. **** Воспоминания. Много лет назад. В тот день, как и сейчас, она снова оказалась в лагере потерянных мальчишек. В Неверленде, как всегда, царило вечное лето. Здесь всегда было тепло, в отличие от серого, дождливого Лондона, с его пронизывающим до костей морозным воздухом и этим приевшимся, однообразным городским шумом, который, казалось, преследовал её даже по ночам. Здесь, напротив, всегда дул свежий, напоенный лесными ароматами, тёплый ветер, светила яркая луна, а звёзды были куда ярче и больше, чем во всей Великобритании. Рядом весело потрескивал огромный костёр, словно приглашая согреться, отдохнуть и забыть обо всех невзгодах. Венди стояла посреди лесного лагеря, окружённая потерянными мальчишками, которые, как ни странно, больше напоминали ей разбойников, а впереди, словно предчувствуя что-то недоброе, её ждала только неизвестность. Когда-то, очень давно, она мечтала попасть в подобное место, мечтала, чтобы этот сказочный остров стал ей домом. Она представляла, как она превратится в бесстрашную, отважную, непобедимую героиню сказок, сражающуюся со злом и защищающую всех слабых и угнетённых. Она даже прозвище себе придумала — «Кровавая Мэри». Но теперь, спустя время, глядя на всё это, она вдруг осознала, что её настоящая жизнь осталась там, далеко позади, в холодном, дождливом Лондоне, в прошлом, рядом с её родными, любимыми братьями, а вовсе не здесь, в этой сказочной клетке, где нет никого, кто мог бы её согреть. Её тут же обступили со всех сторон, и принялись рассматривать, словно какое-то диковинное, невиданное доселе животное, привезенное из далёких, экзотических стран. Она чувствовала себя совершенно неуютно, словно голая, и ей вдруг захотелось спрятаться, убежать, сжаться в комочек, лишь бы только не видеть этих взглядов, полных нескрываемого любопытства. Под этими внимательными, изучающими взглядами, весь её пыл, с которым она прибыла на этот остров, вдруг куда-то бесследно исчез, растворившись в воздухе. «Соберись, Венди, возьми себя в руки, ну же… Ты должна быть сильной», — отчаянно твердила она про себя, чтобы хоть как-то успокоиться, подавить нарастающую дрожь. Коленки предательски подгибались от страха, а тело трясло мелкой дрожью, как в лихорадке. Сейчас ей было куда сложнее, чем когда она принимала это безумное решение, прощаясь с домом и летя навстречу своей судьбе. — Ну надо же… — вдруг раздался знакомый, леденящий душу голос, и Венди тут же, словно по команде, замерла на месте. Мальчишки, как по мановению волшебной палочки, тут же расступились, пропуская вперёд своего предводителя, уступая ему дорогу. Он стоял, словно вылитый из камня, невозмутимый и спокойный, и взгляд его холодных, серых глаз, казалось, пронзал её насквозь, лишая воли и желания сопротивляться. Питер почти не изменился с их прошлой встречи. И, всё так же, в его глазах читались всё та же жестокость, всё та же безжалостность и холодная отстранённость. — Ты вернулась, Венди. Вот уж никак не ожидал, — его голос, словно змея, проскользил по её сознанию, оставляя после себя лишь страх и отчаяние, — И что же, позволь узнать, заставило тебя сделать это? Я оказался настолько гостеприимным, что тебе захотелось ещё? Можем повторить… — закончил он с издевкой, и несколько потерянных мальчишек, словно по команде, тут же злобно усмехнулись, явно припоминая предыдущий визит Венди. Венди, с трудом сглотнув вязкую слюну, попыталась собраться с мыслями, стараясь унять дрожь и побороть страх, который, словно туман, окутывал её сознание. Сосредоточиться оказалось невероятно сложно, особенно когда ужас сковывал каждый мускул, затмевая разум и мешая даже вспомнить цель её столь опрометчивого возвращения в это проклятое место. Как ни странно, справиться с этим внезапным параличом ей помогла… боль. Маленький, почти незаметный щипок, который она сделала самой себе, прояснил её разум и, словно по волшебству, отогнал навязчивый страх куда подальше. — Я вернулась сюда за Бейлфайром, — с трудом выдохнула, наконец, Венди, с трудом глядя ему в глаза. Звонкий, раскатистый смех, словно раскат грома, тут же пронёсся над лагерем, отражаясь от деревьев и проникая прямо в душу девочки. Смех прервался так же внезапно, как и начался. И в этот момент, в холодном блеске глаз Питера вдруг промелькнул какой-то новый, доселе невиданный ею, заинтересованный огонёк. — И с чего ты взяла, что я так просто возьму и отпущу его? Только по твоей просьбе? — с усмешкой поинтересовался Пэн. — Ты же понимаешь, девочка, что, вернувшись сюда, ты обрекла одного из своих братьев стать потерянным мальчишкой? Без этого ты не вернёшься назад, — добавил он, и в его голосе прозвучала отчётливая угроза. Сделав глубокий вдох, Венди, наконец, собралась с силами и, стараясь говорить как можно более уверенно, произнесла то, что собиралась сказать с самого начала. — Я не собираюсь возвращаться в Лондон, — в её голосе вдруг послышалась сталь, — И уж тем более не собираюсь обменивать на это кого-либо из своих братьев, — гордо вскинув подбородок, добавила она, — Один раз я уже совершила эту ужасную ошибку, и второй раз она не повториться. Я вернулась сюда, чтобы обменять свою жизнь на свободу Бея. — Вот как? — с деланным удивлением протянул Пэн, вскинув брови, — Довольно… самоотверженно. Я, знаете ли, мог забрать твою жалкую жизнь в тот же миг, как только ты здесь появилась, но, ввиду своей природной доброты, проявил к тебе милосердие, и ты до сих пор ещё жива, — Пэн сделал небольшую паузу, а потом, вновь посмотрев на неё, вдруг поинтересовался: — И теперь ты предлагаешь мне убить тебя в обмен на жизнь Бея? В следующее мгновение он, словно молния, вдруг оказался рядом с Венди, грубо схватил её за горло и, с силой прижав к шершавой коре ближайшего дерева, сжал пальцы, лишая её возможности вздохнуть. Вторая, не менее крепкая рука прижала её к дереву всем телом, подавляя даже малейший намёк на сопротивление. Питер склонился к самому её уху так, чтобы она могла слышать только его, и тихо, зловеще прошептал: — Ты живёшь ровно столько, сколько я тебе разрешаю дышать этим воздухом. Запомни это, девочка, — закончил он, сжимая её горло всё сильнее и сильнее. Перед глазами Венди уже поплыли тёмные круги, и она, почти потеряв сознание, тщетно пыталась вырваться, но Питер держал её мёртвой хваткой. И только когда она, наконец, перестала сопротивляться, и почти потеряла сознание, он вдруг отпустил её. Обессиленная, не в силах больше стоять на ногах, она тут же рухнула на колени, пытаясь жадно глотать спасительный воздух, ощущая, как горькие слёзы, словно ручейки, текут по её щекам, смешиваясь с грязью. Подняв голову, Венди устремила свой взгляд прямо в глаза Питера Пэна, ожидая услышать смертный приговор, но его, как ни странно, всё не последовало. Пэн, словно оценивая её, несколько мгновений помолчал, а затем вдруг, скривив губы в жестокой усмешке, вынес решение, которому она бы предпочла смерть. — Нет, — прошептал он, наклонившись к ней, и обжигая её своим дыханием, — На этот раз, дорогая Венди, я не буду столь великодушен, чтобы так быстро отпустить тебя. Нет, ты не умрёшь… пока. Мне кажется, ты ещё можешь быть мне полезна. Впрочем, как и твои братья. Посмотрим, насколько ты им дорога, и на что они готовы пойти, чтобы тебя вернуть. А пока ты здесь… — он обвёл её взглядом, — В клетку её. Пусть освоится. — Нет! — закричала Венди, чувствуя, как отчаяние захлёстывает её с головой, — Нет, прошу тебя, не смей трогать их, мерзавец! — её крики, полные ужаса и отчаяния, ещё долго отдавались эхом по всему лагерю. Но Пэн и слушать её не стал. Впоследствии ей отомстили с лихвой за каждое сказанное слово. **** Рассказ Венди завершился в тот момент, когда звезда, скрывшись за горизонтом, окутала Неверленд алой пеленой, предвещая наступление ночи. Динь, выслушав её, обдумывала услышанное. Лезть во что-либо, связанное с Питером, ей совсем не хотелось, но и оставить эту несчастную девчонку одну, зная, что её время на исходе, она тоже не могла. Динь понимала, что, если она всё-таки захочет помочь Венди, ей придётся использовать козырь, который она заготовила для себя, и который поклялась использовать только в самом крайнем случае. — Слушай, — наконец, начала Динь, — Я, конечно, не хотела бы ввязываться во всё это, тем более что у меня из-за этого могут возникнуть большие проблемы, — она говорила тихо, стараясь подобрать нужные слова. — Но оставить тебя здесь одну, зная, что на кону стоят жизни дорогих тебе людей, я не могу. Так что, — она посмотрела на девушку, — Вставай, нам нужно уходить отсюда. Глаза Венди тут же наполнились слезами благодарности. — Ты поможешь мне, правда? Спасибо, Динь, — дрожащим голосом прошептала она, и тут же, не в силах сдержаться, накинулась на фею с объятиями, сжимая ту так крепко, что у неё аж кости затрещали. — Благодарить меня будешь, если у нас чего-нибудь получится, и ты, в конце концов, вернёшься к своей семье, — пробурчала Динь, с трудом высвобождаясь из объятий. — И если я, конечно, переживу твои медвежьи объятия! Пошли! — скомандовала она, — Нам нужно поторопиться. Динь, выбравшись из рук, слегка смутившейся Венди, потянула девушку за собой сквозь густые, непролазные дебри леса. — Значит так, — начала Динь, стараясь говорить как можно более тихо и чётко, — Говорить буду я, а ты не лезешь ни с какими вопросами, и слушаешь всё, что я тебе скажу. Это очень неразговорчивый и гордый народ, они привыкли к своему укладу жизни, и, разумеется, потребуют что-то взамен за свою помощь, — она бросила на Венди быстрый, предостерегающий взгляд. — Так что держи язык за зубами и слушай меня внимательно. Венди, не желая снова навлечь на себя гнев феи, послушно кивнула в знак согласия. — Мы идём к индейцам, — с нескрываемым облегчением произнесла девушка, — Я как раз туда и направлялась, когда ты меня нашла. Думаешь, они смогут нам помочь? — Индейцы? — Динь вдруг нахмурилась, — Нет-нет-нет, — мотнув головой, произнесла она, — Эти, при первой же возможности, сдали бы тебя Пэну. Ничего хорошего от них ждать не приходится. Я говорила о русалках. Вот уж кто и вправду сможет тебе помочь. Конечно, не уверена, что это хороший план — идти к ним. Есть большая вероятность, что нас просто убьют, — закончила она, — Но другого выхода у нас, кажется, просто нет. Дорога, пролегавшая сквозь тёмные, труднопроходимые места, оказалась довольно долгой, и они, всё время спеша, шли, не останавливаясь ни на секунду. Благо, что времени, оставшегося до восхода утренней звезды, было, слава богу, ещё предостаточно. На землю опустилась ночная мгла, и лишь восходящая луна освещала им путь, даря хоть какую-то надежду на спасение. Но время текло неумолимо быстро. Было так странно — ещё вчера, сидя в этой проклятой клетке, она проклинала его ход, считая каждую минуту вечностью, а теперь, наоборот, боялась, что время закончится раньше, чем они успеют найти безопасное место. Впервые за всё время пребывания на этом острове она хотела, чтобы время остановилось, чтобы оно замедлилось, но этому, увы, не суждено было случиться. — Долго ещё идти, Динь? — вдруг, стараясь хоть как-то отвлечься от тяжёлых мыслей, спросила Венди, глядя на неё с надеждой. — Не меньше получаса, — ответила Динь, не останавливаясь ни на секунду. Снова повисло неловкое молчание, которое тяготило душу. — Динь, почему ты сказала, что ты — бывшая фея? Что такого случилось, что ты потеряла свои силы? — тихо, нерешительно спросила Венди, понимая, что это явно личный вопрос, но не в силах больше молчать. На мгновение уверенный шаг феи вдруг сбился, а её тело, словно напряглось, показывая, что эти вопросы ей не по душе. — Ты сказала, что практически всё время просидела в клетке, — вдруг, сделав над собой усилие, заговорила Динь, — Но ведь, как ни странно, знаешь местность, знаешь всех обитателей этого острова, которые давно уже стали для тебя родными, — она замялась, подбирая подходящее слово, — Что… необычно, — наконец, закончила она. — Знаешь, я ведь не всё время просидела в клетке, — вздохнула Венди, — Питер, по-видимому, время от времени уставал от меня, и от того, что я постоянно ему перечила, и потому часто выпускал меня, — она помолчала, словно вспоминая что-то плохое, — Так сказать, «погулять». Вот только эти самые прогулки чаще всего обходились мне неимоверной болью. Меня травили, били, подвергали всяческим истязаниям, — она презрительно поморщилась, — Знала бы ты, сколько раз я пыталась сбежать, найти хоть какую-то свободу… Но каждый раз они находили меня, будь то Питер, или его потерянные мальчишки, и всё начиналось заново. И так продолжалось, пока я, в конце концов, не поняла, до чего же это всё бессмысленно: пытаться сбежать, раз за разом попадаясь в их жестокие ловушки. Я просто перестала сбегать, смирилась с судьбой. Однако пока я безумно скиталась по лесу, в надежде найти хоть какой-то выход, — она вновь замолчала, словно собираясь с силами, — Я смогла изучить остров. Примерно. В этот момент, когда они вышли на песчаный берег, где, казалось, время замерло, и им открылся завораживающий, чарующий вид на едва колышущуюся, манящую своей загадочностью воду. Луна, отражаясь в чёрных, едва колыхающихся волнах, словно играла с их лучами, создавая неповторимую картину. Тёплый морской ветер, слегка касаясь разгорячённых тел, ласкал их, принося хоть какое-то облегчение. Венди, заворожённая этим зрелищем, вдруг, словно забыв обо всём на свете, пошатнулась и, не в силах больше сопротивляться, шагнула навстречу этой таинственной, манящей бездне. Шаг за шагом, она всё глубже погружалась в прохладную воду, чувствуя, как та, обволакивая её тело, нежно касается её босых ног, уставших от долгой, изнурительной ходьбы, и израненных до крови. Наконец, осознав, что этого достаточно, что она больше не может, она закрыла глаза и, полностью отдавшись на волю стихии, позволила волнам окутать её с головой. Вдруг, испытав непередаваемое облегчение, она неожиданно для себя почувствовала, что её тело коснулось дна, и, словно выныривая из пучины, она тут же ощутила, как её лёгкие начинают наполняться водой, и слабеющий инстинкт самосохранения, из последних сил, подавал её измученному мозгу сигнал: «Всплывать!..» Резкий рывок… Она вынырнула из воды. И как только глоток воздуха разорвал её пересохшую гортань, она почувствовала, что чары, наконец, разрушены, и с ужасом осознала, что находится на грани между жизнью и смертью. Ощущая под ногами какую-то твёрдую опору, Венди, с трудом отдышавшись, вышла на берег. Солёная вода, раздражая слизистую, неприятно жгла её горло. — Спасибо, — едва слышно выдохнула она, по-прежнему с трудом выговаривая слова. У неё вдруг мелькнула безумная мысль: если бы Динь не вытащила её из воды, то в игре с Питером она, наверняка, одержала бы победу. Потому что, как ей казалось, у Питера просто не было бы достаточного могущества, чтобы вытащить её с того света. Девушка усмехнулась, ей стало интересно, в случае ее смерти Пэн выполнил бы обещание и отпустил бы ее братьев? Венди, всё ещё дрожа от холода и пережитого ужаса, неотрывно смотрела на Динь, ожидая её решения. А Динь, ничего не ответив, вдруг подошла к самой кромке воды, и, достав из-за пояса большую, старую раковину, размером примерно с добрый мужской кулак, что-то тихо прошептала внутрь. И в этот же миг море, словно повинуясь её воле, вдруг всколыхнулось, и по воде пробежала лёгкая, почти незаметная рябь, нарушая гладь. И вот уже через несколько мгновений вдали показалось что-то, похожее на серебряную молнию, быстро скользнувшую под водой, словно кто-то неведомый и могущественный, в этот момент всерьёз встревожился, отчего-то потревожив, и без того, беспокойные воды. А затем, к их удивлению, прямо из воды вдруг начали прорисовываться изящные, плавные фигуры прекрасных девушек. Они приближались к берегу, с каждой секундой становясь всё отчётливее, и вскоре Венди уже могла разглядеть их лица. Их было трое. У одной были длинные, чёрные как смоль волосы, спадающие на плечи, у другой, напротив, волосы были цвета пылающего огня, словно их выкрасили лучами заходящего солнца, а у третьей волосы имели нежный, пшеничный оттенок, напоминая о спелых колосьях. И, несмотря на то, что они так сильно разнились между собой, в их облике было и много общего. Все три девушки были невероятно красивы. Алые, как кровь, губы и кожа, белая как снег, делали их очень похожими между собой, словно они были сёстрами, однако их глаза, их причёски, их наряды, и манера держаться всё же выдавали их яркую индивидуальность. На голове каждой из них находились изящные тиары, искусно сплетённые из морского жемчуга и драгоценных металлов, добытых со дна моря, а их длинные, волнистые волосы, украшенные жемчугом и морскими раковинами, лишь частично прикрывали обнажённые участки тела, открывая на всеобщее обозрение их оголённые плечи и манящую ложбинку между грудями, волнуя кровь. — Неожиданно видеть тебя здесь, фея, — вдруг, нарушив тишину, прозвучал мелодичный, почти звенящий голос одной из русалок, — Неужели ты, всё-таки, решила принять условия той старой сделки? — с насмешкой поинтересовалась девушка, и в её голосе прозвучала ледяная надменность, — Но, боюсь, уже слишком поздно, — добавила она, — Тебе надо было соглашаться раньше. Тогда, возможно, у тебя и был бы шанс. — Нет, — тут же, перебивая её, ответила Динь, — Я пришла предложить вам новую сделку. Я отдам вам волшебную пыльцу, что у меня есть, практически даром, но взамен прошу оказать мне одну небольшую услугу. Вы просто спрячете эту девушку до восхода следующей утренней звезды, — с надеждой произнесла Динь, указывая на Венди, — Там, где Питер Пэн и его тень не смогут её найти. Русалки обменялись взглядами. — Согласна, — тут же, недолго думая, ответила русалка с волосами пшеничного цвета. — Стой! — вдруг резко перебила её русалка с волосами, пылающими огнём, — Ты уверена, что хочешь с ним связываться? Питер Пэн силён, жесток и коварен, не стоит забывать об этом, — добавила она, качая головой. — Мы уже очень долго пытаемся заполучить пыльцу фей, и, возможно, это наш единственный шанс, — тут же, вклинилась в разговор ещё одна русалка, та самая, с волосами чёрными, как смоль, — Не стоит упускать такой возможности. — Но откуда нам знать, что ты нас не обманешь? — вдруг, с подозрением спросила русалка с огненными волосами. — Верно, — поддержала её главная русалка, и в её взгляде промелькнул холодок, — Мы выполним все условия сделки, только если вы сначала заплатите нам, покажете что вы не просто говорите. Динь, услышав её слова, лишь усмехнулась, понимая, что ничего другого от этих коварных созданий и ждать не стоило. — И вы ещё говорите, что нам нельзя доверять феям? — с иронией спросила Динь, — Да вы сами — просто ходячее воплощение обмана! Мы вам заплатим, а вы просто возьмёте пыльцу и слиняете, оставив нас ни с чем. Вот уж нет! — Нам нельзя доверять, фея? — гневно переспросила русалка с чёрными волосами, сверкнув глазами, — А что насчёт тебя, а? Ты сама, часом, не возомнила себя тут образцом для подражания? Услышав её слова, Динь тут же помрачнела, и все весёлые искорки тут же погасли в её глазах. Разговор начал принимать неприятный оборот. Спор, нарастая, разрастался, словно снежный ком, всё сильнее, и всё громче. Русалки, словно сговорившись, всё настойчивее и настойчивее настаивали на своём, пытаясь во что бы то ни стало добиться своего, а Динь, напротив, старалась не уступать им, не поддаваться на их уловки. Лишь Венди, наблюдая за этой бессмысленной перепалкой, вдруг, к своему удивлению, заметила, что как только начался этот спор, как только они повысили голоса, погода вдруг резко испортилась, и море, до этого такое спокойное и умиротворённое, вдруг начало неистово бушевать, словно в ответ на их гневные выкрики. И чем сильнее становился их спор, чем громче они кричали, тем больше разрасталось волнение, и тем яростнее становились волны, готовые захлестнуть их. — Стойте! — вдруг закричала Венди, перекрывая все остальные голоса, — Пожалуйста, прекратите!. Она посмотрела на их мрачные лица, на бушующее море, и вдруг поняла, что, если они сейчас же не остановятся, случится непоправимое. И, то ли её голос, действительно, был настолько громким, то ли её искреннее отчаяние и мольба дошли до их душ, но на мгновение всё вдруг стихло, словно по волшебству. И море, словно повинуясь её воле, тут же успокоилось, снова став гладким и безмятежным. Несколько пар удивлённых глаз с любопытством уставились на неё, словно впервые увидев. — Мы не можем доверять вам, а вы не можете доверять нам, — вдруг, собравшись с силами, и пересилив страх, отчётливо произнесла Венди, — Получается, что нам ничего не остаётся, как просто удвоить плату, — закончила она, глядя на них с вызовом. — Что? — Динь, опешив от такой наглости, с изумлением уставилась на Венди. — И что же, позволь узнать, вы можете предложить нам взамен? — с любопытством поинтересовалась черноволосая русалка, приближаясь к ним всё ближе, и её почти чёрные глаза, словно гипнотизируя, впились в Венди. Венди, не дрогнув, выдержала её взгляд и, собрав всю свою смелость, ответила: — Вы когда-нибудь слышали о Тенистом дурмане? — увидев, как русалки тут же насторожились, как в их глазах вспыхнул нескрываемый интерес, она, торжествующе улыбнувшись, пояснила, — У меня есть это растение. И я готова предложить его вам в качестве залога. Если вы сможете спрятать меня от Пэна, если вы защитите меня до восхода следующей утренней звезды, то вы получите и волшебную пыльцу, и этот редкий, смертоносный яд. Русалки вдруг, словно по команде, затихли, переглядываясь между собой и стараясь оценить выгоду от этой сделки. Динь, глядя на эту сцену, лишь усмехнулась про себя, понимая, что Венди, как ни странно, смогла их переиграть. Теперь она, по крайней мере, была уверена в том, что они, в любом случае, не откажутся от её предложения. Тенистый дурман, как и пыльца фей, был на вес золота. Редок, ценен, востребован и, разумеется, практически недоступен для морских обитателей, так что не было никаких сомнений в том, что они, в конечном итоге, согласятся на её условия. Окинув взглядом русалок, Динь вдруг заметила, что, несмотря на своё внешнее спокойствие, Венди, судя по её дрожащим рукам и слишком бледному лицу, отчаянно волнуется, сомневаясь в том, что предложенная ей сделка будет достаточно хороша. — Мы согласны, — нарушила повисшую тишину главная русалка, и, бросив на Венди быстрый, оценивающий взгляд, добавила: — Разделим плату на две части, чтобы и вы нас не обманули, — она нахмурилась, — Вы отдадите нам сначала Тенистый дурман, а после возвращения девчонки на поверхность, через одну утреннюю звезду, — как бы, между прочим, добавила она, — Волшебную пыльцу. — Поклянитесь, — вдруг, перебивая её, произнесла Динь, словно это была не просьба, а приказ, — Поклянитесь своим хвостом, что сделаете всё возможное, чтобы защитить эту девочку, и ни при каких обстоятельствах не предадите её Пэну. — Нет! — тут же возмутилась черноволосая русалка, глядя на Динь с нескрываемым презрением, — Ты совсем спятила, фея? Ты вообще понимаешь, чем нам это грозит? — Да, — твёрдо ответила Динь, вскинув подбородок, — Но в этот раз цена более чем достойная, — и, выдержав паузу, добавила: — И это будет единственной гарантией того, что вы будете верны своему слову, а не исчезнете, как только дело запахнет жареным. Или же вам проще будет сбежать, нарушив клятву, чем защитить эту девчонку? — она многозначительно посмотрела на русалок, — В таком случае, боюсь, нам придётся поискать кого-нибудь более надёжного. Кому предложить столь ценную сделку. Конечно, Динь блефовала. Она не знала, кому ещё можно было предложить столь ценный товар, и была уверена, что больше никто не согласится им помочь. Однако она прекрасно видела, что русалки, как заворожённые, смотрят на неё, словно у неё в руках находится их счастливый билет, и понимала, что они сейчас готовы пойти на что угодно, лишь бы только заполучить Тенистый дурман. И русалкам ничего не оставалось, как покориться её воле. — Клянёмся, — хором ответили три голоса, прозвучавшие, словно один, и в этот самый момент жемчужины, украшавшие их изящные тиары, вдруг ярко засверкали, словно подтверждая честность сделки. Венди, увидев, что всё улажено, словно механическая кукла, развязала узелок на подоле своей ночной рубашки и, достав оттуда один из отростков, бережно передала его русалкам, стараясь не смотреть в их жадные глаза. Оставшийся отросток она, на всякий случай, вернула обратно, аккуратно привязав его к подолу платья, чтобы не потерялся. Русалки же, получив желаемое, приняли этот драгоценный дар с благоговением, которое отчётливо читалось у них на лицах. — Теперь, — вдруг, нарушая тишину, произнесла рыжеволосая русалка, окидывая Венди презрительным взглядом, — Девчонке, что пришла с тобой, придётся снять с себя всю одежду. — И правда, — тут же подхватила её подруга, та самая, с чёрными, как смоль, волосами, — В этих водах она ей, в любом случае, больше не пригодится, даже более того — будет только мешать. Динь, стараясь не спорить, вновь с сочувствием посмотрела на Венди, и тут же вытащила из-под рубашки небольшую подвеску, сделанную из дерева, внутри которой находилась волшебная пыльца, которую она, с таким трудом, добывала почти каждый день. — Отдашь им, когда они вернут тебя на сушу, — тихо прошептала она, протягивая подвеску Венди, — Надеюсь, что с тобой и твоими братьями всё будет хорошо. На глазах Венди навернулись слёзы. Но в этот раз это были слёзы не от злости, не от обиды, не от надвигающейся угрозы, а от переполнявшей её душу благодарности, которую она не могла выразить словами. Девушка, крепко сжав губы, молча приняла подвеску, и, сделав шаг вперёд, крепко обняла Динь, прижимаясь к ней всем телом. — Спасибо тебе, Динь-Динь, — едва слышно прошептала Венди, — Спасибо за всё. Стараясь скрыть смущение, Динь, неловко погладила её по спине и, осторожно отстранившись, вдруг, преисполнившись решимости, толкнула Венди обратно к воде. — Всё, иди, — поторопила она, — Чем раньше ты отсюда исчезнешь, тем труднее тебя будет найти. Венди, не говоря больше ни слова, покорно скинула с себя то, что осталось от её ночной рубашки и, сжав в кулаке подвеску с пыльцой, полная надежды и страха, уверенно сделала шаг навстречу своей судьбе. Шаг за шагом, и прохладная вода, словно маня к себе, уже нежно касается её босых, израненных ног. Может это и была магия русалок, но стоило ей погрузиться в воду как она, отстранилась от всего мира, ее глаза закрывались, и она медленно погружалась в сладкий сон. Чем глубже было, тем больше было желание отдать свою судьбу этим водам. Над головой Венди сомкнулись волны, и неведомая сила потащила ее на дно, в места надежно скрытые от человеческих глаз. Девушка скрылась под надежной толщей воды, и до следующей утренней звезды ничего не должно было ее потревожить. Магия русалок скрыла ее от хозяина острова, оставалось надеяться, что она сделала верный шаг. **** Питер Пэн. Питер, довольный собой и предвкушающий интересную игру, находился недалеко от излюбленного дерева размышлений, когда над горизонтом, наконец, взошла утренняя звезда, знаменуя начало нового дня. Он знал, что у этой упрямой девчонки, у Венди, не было ни единого шанса вырваться из его коварной ловушки, что она обязательно совершит ошибку, и тогда… Вот тогда-то начнётся самое интересное! И потому он совершенно не боялся потерять свою любимую, такую капризную, но в то же время столь очаровательную игрушку. Ну что она могла придумать? Глупая девчонка! Она непременно должна была заплатить за свою дерзость, за то, что до сих пор не сломалась, что продолжала ему сопротивляться. Она должна была заплатить за то, что отказывалась покориться его воле. Сколько столетий она уже была у него? Два или три? Он уже и сам сбился со счёта. Но больше всего его бесило, что она всё это время упрямо продолжала верить в дружбу, в любовь, во всё хорошее, что есть только в людях. Это, просто, сводило его с ума! Он усмехнулся, предвкушая это мгновение, когда, после захода утренней звезды, она, наконец, сломается. Это было лишь вопросом времени и принципа. Оттолкнувшись от дерева, он, призвав на помощь магию острова, легко взлетел в воздух, рассекая своим телом воздух. С помощью силы Неверленда, он тут же попытался определить местонахождение дерзкой девчонки, которая посмела так неуважительно отнестись к его словам, ускользнув из-под его контроля. Лёгкое дуновение ветра, едва коснувшись его лица, тут же пронеслось по всему острову, но, увы, результата так и не было. Где она? Это означало лишь одно — либо она укрылась во владениях теней, либо находится под землёй, либо под надёжной защитой каких-то магических существ. А может, она попросту спряталась на одном из близлежащих островов, которые тоже принадлежали ему? Это было вполне в стиле этой глупой, совершенно безумной, но бессмысленно храброй девчонки, отважившейся бросить ему вызов. Чтобы не тратить время, он тут же призвал к себе свою тень, и дал ей указание обыскать все близлежащие острова, а заодно и все владения теней, чтобы наверняка. А сам, чуть посвистывая, направился прямиком в лагерь индейцев, прекрасно зная, что именно у них можно найти всю необходимую информацию, и что именно они знают о происходящем на острове практически всё. Вот уж у кого действительно были глаза и уши по всему Неверленду, исключая, конечно же, его собственный, запретный лагерь. Туда, как известно, забирались только самые отчаянные, и, увы, практически никто из них никогда не возвращался. Вскоре он уже был у входа в лагерь, и, как всегда, его тут же встретила Тигровая Лилия, молодая, статная девушка, которой едва исполнилось шестнадцать, и, как всегда, обладавшая неземной красотой. Дочь вождя индейцев, она, пожалуй, была единственной, кто, несмотря ни на что, не дрожал в этом лагере при его имени. В Неверленде время, как известно, не имело никакого значения, но, несмотря на свои совсем ещё юные годы, она уже успела зарекомендовать себя как отважный, бесстрашный воин, и именно благодаря ей многие члены её племени до сих пор оставались в живых. — Питер Пэн, прошу за мной, — почтительно произнесла она, склоняя голову в приветственном жесте. Сделав реверанс в знак почтения и уважения, она пригласила его следовать за ней. Вигвам вождя располагался прямо посередине лагеря, что было весьма удобно, поскольку он находился в непосредственной близости от священного, ритуального костра, который, как известно, никогда не должен был погаснуть. Им навстречу вышла Хранительница священного огня, мать Тигровой Лилии, которая, обладая магией острова в куда большей степени, чем он, часто снабжала его необходимой информацией, а потому являлась его важным соратником. Это была очень статная, величественная женщина. На вид ей было едва за тридцать, но за её плечами, без сомнения, было не одно столетие. Прямая осанка, собранные в тугую косу волосы, аристократичный прямой нос, холодные, как лёд, глаза и тонкие, чуть поджатые губы — всё выдавало в этой женщине настоящего, мудрого вождя, которой было подвластно всё. И даже он, несмотря на всю свою силу, несмотря на всё своё могущество, чувствовал себя рядом с ней не очень комфортно. Женщина почтительно склонила голову в знак почтения и приветствия, и, дождавшись, пока Питер ответит ей тем же, жестом пригласила его войти. — Я знаю, зачем ты пришёл, Питер, — вдруг произнесла она, словно вырывая его из размышлений, — Но доверься моему многовековому опыту, — добавила Хранительница, пристально глядя ему в глаза, — Играть с судьбами людей, словно с марионетками, — это, увы, не лучший способ развеять вечную скуку, поверь мне. И, в конечном итоге, это неизменно становится причиной краха даже самого искусно написанного сценария. — Ты говоришь о Венди? — небрежно поинтересовался Питер, пожимая плечами, — Не думаю, что эта девчонка сыграет в моей жизни какую-то важную роль. Она всего лишь игрушка в моих руках, не более, — надменно добавил он. — Ошибаешься, Питер, — возразила Хранительница, качая головой, — Она сыграет. И ещё какую! Поэтому я не советую тебе так опрометчиво разбрасываться своими козырями. «Козырями?!..» Если верить этой старой ведьме, а у него, как ни странно, не было причин ей не верить, то он поступил более чем опрометчиво, предложив Венди свободу. Ведь, хоть он и был на все сто процентов уверен в своей победе, нельзя было допускать даже мизерную вероятность того, что она сможет вырваться из его цепких лап и покинуть остров. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — нахмурившись, почти рявкнул Питер. — Твою игрушку в последний раз видели взбирающейся на Пик Мертвеца, — уклончиво ответила она, — Это пока всё, что тебе нужно знать. Питер, нахмурившись, тут же развернулся, собираясь уйти, и в его голове начали роиться тысячи мыслей, не давая сосредоточиться, но его, словно по команде, тут же остановили слова, сказанные женщиной ему вслед: — Ах, да, совсем забыла предупредить, — прошептала Хранительница, и в её голосе вдруг прозвучало что-то новое, почти предостерегающее, — Ты скоро найдёшь то, что так отчаянно ищешь. Истинно верующее сердце, то самое, что тебе так необходимо, наконец-то, будет в твоих руках. Закончив говорить, она, словно невзначай, протянула ему небольшой кусочек пергамента, на котором был искусно изображён портрет какого-то мальчика, которого Питер видел впервые в жизни. — Это он? — удивлённо вскинув брови, прошептал Питер, глядя на нарисованного мальчика. Женщина в ответ лишь подтверждающе кивнула, сохраняя невозмутимость. Пэн внутренне ликовал, едва сдерживая переполнявшие его чувства. Теперь, с этим портретом в руках, ему будет куда легче найти то, что он так долго и отчаянно искал, то, что так ему необходимо. Найти то самое сердце, что позволит ему стать бессмертным, могущественным, всесильным. — Но будь осторожен, Питер, — вдруг, словно опомнившись, добавила Хранительница, и в её голосе вдруг явственно прозвучали тревожные нотки, — Любовь матери к своему сыну, — прошептала она, — Разрушит всё то, что ты считаешь своим. А ненависть сына к отцу, — женщина запнулась на мгновение, — Станет причиной твоей гибели. Это неизбежно. Однако, у тебя будет возможность всё переиграть. Связующий ритуал, используй его с умом, ибо это твой единственный шанс вернуть всё то, что ты потерял, — закончила она, и в её голосе прозвучало предупреждение. Эти слова, словно удар молнии, пронзили его сознание. Это было пророчество. Он был уверен в этом, как никогда прежде. И, несмотря на то, что он не любил все эти гадания, верить в предсказания. На этот счёт у него были свои чёткие планы, свой сценарий, и пророчества здесь были совершенно ни к чему. Но в этот раз, услышав эти слова, он вдруг отчётливо понял, что должен прислушаться к предостережению Хранительницы, что от этого будет зависеть его дальнейшая жизнь. Он был уверен, что сможет обернуть всё в свою пользу. — Спасибо за предупреждение, — отчеканил он напоследок, стараясь сохранить спокойствие, и, не говоря больше ни слова, поспешно покинул вигвам. Выйдя наружу, Питер на мгновение остановился, погрузившись в раздумья, и попытался хоть как-то собрать в кучу свои мысли, не давая им перепутаться. С одной стороны, он хотел, как можно скорее, узнать, где именно прячется эта надоедливая девчонка. А с другой, полученная информация о «сердце» вдруг стала куда более приоритетной, отодвигая все остальные планы на второй план. После этого пророчества он чётко понял, что сейчас в его руках находится ключ к будущему. А потому он просто не мог допустить, чтобы что-то помешало ему заполучить его. Он должен был использовать все возможности, которые ему даёт судьба, иначе потом будет слишком поздно. Если до этого он ещё допускал мысль о том, чтобы, в случае её выигрыша, отпустить эту девчонку на все четыре стороны, то теперь он вдруг понял, что никак не может этого допустить. Иначе, он может потерять что-то гораздо большее, чем просто наскучившую игрушку! Связующий ритуал — это возможность одним выстрелом убить сразу двух зайцев, обойти костлявую стороной, и, заодно, сломать эту упрямую девчонку, подчинив её своей воле. Питер Пэн никогда, ни при каких обстоятельствах не проигрывает! Пик Мертвеца, как известно, был одним из самых любимых мест Питера на этом проклятом острове. Ещё бы, ведь именно отсюда открывался столь захватывающий дух, прекрасный вид на весь Неверленд, и только здесь, на этой головокружительной высоте, его никто не беспокоил со своими глупыми разговорами. Да и, как правило, никто и не решался сюда соваться, если, конечно, не хотел преждевременно проститься с жизнью. Как и сказала Хранительница, Венди действительно была на Пике, и маленький, едва заметный обрывок ткани от её ночной сорочки, зацепившийся за колючий куст, был ярким тому подтверждением. Эта девчонка, несмотря на всю свою слабость и наивность, продолжала его удивлять, раз за разом демонстрируя свою несгибаемую волю и поразительную стойкость. Не каждый смертный осмелится залезть на такую высоту, да ещё и сорвать самое смертоносное растение во всех мирах. Может быть, она просто хочет покончить с собой? Или, что ещё смешнее, хочет убить его ядом, думая, что это так просто? Что же, в таком случае, было бы весьма забавно посмотреть на её жалкие попытки, — подумал Питер, злобно усмехаясь. Плотно сжав в руке кусочек ткани от ночной сорочки, он направил туда немного своей магии, чтобы тот, как компас, указал ему путь к своей хозяйке, даже если её уже и не было в живых. И тут же, словно повинуясь волшебству, лоскуток ткани встрепенулся и, словно подхваченный порывом ветра, с лёгкостью взмыл в воздух, показывая направление. Пэн, ни секунды не сомневаясь, тут же полетел вслед за ним, готовясь к очередной схватке с этой упрямой девчонкой. Чем дальше он летел, тем яснее понимал, как сильно она его боялась, и это, признаться, льстило его самолюбию. Чувствовать чей-то неподдельный страх, чью-то нескрываемую беспомощность и, наравне с этим, глупую храбрость и наивную надежду — что может быть приятнее? Именно в этот момент он, наконец, осознал, что же его так сильно задело в этой девушке, что именно так его манило, и почему он до сих пор не лишил её жизни. Она была его идеальной жертвой, самым изысканным трофеем. Другие ломались куда раньше, но Венди была уникальна в своём роде. Эта мысль вдруг вызвала у него некое возбуждение, смешанное со злостью и с каким-то новым, незнакомым ему доселе, смутным чувством, которое ему ещё только предстояло понять. Он уже начал было забывать, каково это, чувствовать нечто подобное, кроме власти и страха. Он поймал себя на мысли, что в этом и есть его увлечение. И, сгорая от нетерпения, от вновь вспыхнувшего в нём интереса и предвкушения, решил не медлить, а как можно скорее встретиться с этой глупой девчонкой, и посмотреть, что же она придумала на этот раз. Он, словно опытный охотник, легко проследил путь Венди до самой лачуги Динь-Динь. — Ну, конечно, — прошипел сквозь зубы Питер, злобно усмехаясь, — Эта чертова феечка просто обязана была помочь этой глупой девчонке. И как с ними только можно бороться? Сколько их ни ломай, сколько ни унижай, а они, словно фениксы из пепла, всё равно продолжают верить в добро, творить всякую чушь, и пытаться спасти всех и вся. На то они и положительные герои, чтобы, несмотря ни на что, совершать всякую чушь, не думая о последствиях. И всё же, мысль о том, что хоть кто-то на этом острове мог искренне посочувствовать его игрушке, мог хоть как-то помочь ей вырваться из-под его власти, не давала ему покоя, отравляя ядом его душу. У него возникла дилемма. Либо последовать за ускользающей ниточкой, либо отложить поиски, и поиграть с этой назойливой феечкой, преподав ей хороший урок. Выбор оказался прост. У него, еще было предостаточно времени. А Динь за этот свой добрый поступок обязательно поплатится, и заплатит сполна. Он заставит её пожалеть о содеянном. Так или иначе, он, в любом случае, найдёт эту девчонку. Будь то с помощью магии феи, или же с помощью лоскутка её одежды, или с помощью Динь — ей от него не скрыться нигде. *** Динь вздрогнула от неожиданности, всем телом чувствуя, как её вдруг пронзил озноб. Резко обернувшись, она, похолодев от ужаса, увидела за своей спиной Питера Пэна. — Давно не виделись, Динь, — с лукавой усмешкой произнёс он, и в его голосе прозвучала зловещая угроза. Он стоял, словно прислонившись к невидимой стене, в своей привычной, нарочито непринуждённой позе. Со стороны, конечно, могло показаться, что перед ней стоит самый обыкновенный мальчишка, невинный и беззаботный, но Динь прекрасно знала, что на самом деле этот обманчивый облик скрывал самого настоящего монстра, лишённого всякого сострадания и жалости, а всё, что его интересовало в этом мире, — это власть и развлечения. — Не буду ходить вокруг да около, — внезапно, отрезал Питер, и его взгляд вдруг стал жёстким и недобрым, — Я тут кое-кого ищу. И ты, феечка, вполне можешь мне с этим помочь, — добавил он, приближаясь к ней. Девушку тут же окатила ледяная волна страха. Она знала, что если она сейчас соврёт, если хоть немного схитрит, и Пэн об этом каким-то образом узнает, то её ждёт долгая, мучительная смерть, перед которой все её прошлые страдания покажутся лишь невинными детскими играми. С другой стороны, если она сейчас выдаст ему Венди, если расскажет, где она спряталась, то даже магия русалок не спасёт бедную девчонку, потому что уж Питер точно найдёт способ, как обойти их проклятый договор. Но ведь она так много сделала, чтобы скрыть Венди, приложила столько усилий, нашла союзников, чтобы хоть немного ей помочь, чтобы дать ей шанс на спасение. И что же, теперь, всё это пойдёт прахом? Все её жертвы окажутся напрасными? — Я могу найти на этом острове всё, что угодно, — собравшись с духом, и стараясь говорить как можно более уверенно, ответила Динь, глядя ему прямо в глаза, — Кого ты ищешь? Мальчишка, словно издеваясь, усмехнулся, и, заглянув ей прямо в глаза, холодно произнёс: — Я ищу ту, что не так давно находилась в этом доме, ту, которой ты только что помогла укрыться от магии этого острова. Помнишь такую, Динь? — Ты ошибаешься, Питер, — с трудом сглотнув ком в горле, ответила Динь, стараясь сохранить спокойствие, — Здесь не было никого с таким именем. Если это всё, что ты хотел узнать, то прошу тебя уйти. Тебе ли не знать, как сильно я занята в последнее время. Мне, знаешь ли, совсем не до беспомощных девчонок, — закончила она, гордо вскинув подбородок. Пэн, нахмурившись, сделал несколько шагов вперёд, словно преследуя её, и Динь, невольно поёжившись, была вынуждена отступать назад, пока, в конце концов, не упёрлась спиной в шершавую стену своей хижины. Теперь ей просто некуда было деваться. Загнанная в угол, словно испуганный зверёк, Динь почувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса. Пэн стоял так близко, что она могла ощутить его ледяное дыхание на своём лице. Когда же он, наконец, заговорил, Динь уже знала, чем закончится этот разговор. — Я был бы искренне рад, если бы это было не так, Динь, но, к сожалению, мои источники говорят об обратном. Девчонка, действительно, была в твоём доме. Так что скажи мне, куда ты её дела? И мы на этом закончим. Девушка отрицательно покачала головой, стиснув зубы от отчаяния. — Неверный ответ, фея… В следующее мгновение Пэн, словно молния, нанёс удар. Динь вскрикнула, чувствуя, как нестерпимая, пронзающая боль пронзает её грудь, разрывая на части всё её существо. Боль прекратилась лишь тогда, когда она увидела, как в руке у Пэна бьётся её собственное, окровавленное сердце. Но, как ни странно, после этого вдруг стало так легко, как ещё не было никогда после исчезновения её крыльев, словно застарелая, мучительная рана вдруг, внезапно затянулась, и на душе воцарился долгожданный покой. — Давай, убей меня, чего ты ждёшь? — вдруг, усмехнувшись, прошептала Динь, и в её голосе не было ни страха, ни отчаяния, лишь неприкрытая усталость, — Моя жизнь всё равно уже давно закончилась. Так что мне теперь уже ничего не страшно. После того, как её сердце было вырвано из груди, исчезли все чувства, все страхи, все сомнения, все переживания. У неё больше не было ничего, за что стоило бы держаться. Динь больше не боялась смерти. Она не лгала, когда сказала, что её жизнь закончилась, а всё, что происходило с ней с момента потери крыльев, стало лишь жалким, бессмысленным существованием, тянущимся из последних сил. Поэтому, если ей самой не хватило смелости покончить со всем этим, то, что ж, пусть это сделает за неё Питер. Так будет даже лучше. Парень наклонился к ней почти вплотную, и в его глазах вдруг вспыхнул безумный огонёк, — Ты говоришь правду, Динь, только это не имеет значения. Он так и не коснулся ее горла. В конечном итоге поймал ее взгляд. Это был момент, когда не было сказано ни единого слова, а понимание исходило от чистой и непоколебимой правды. Именно в тот момент когда он заговорил, она знала чем закончиться разговор: — А кто сказал, что я собираюсь тебя убивать, фея? — вкрадчиво спросил Питер, и в его голосе прозвучала ледяная угроза, — Нет, нет, Динь, это было бы слишком легко для тебя. Поверь мне, если я не найду свою игрушку, — он окинул её презрительным взглядом, — Её место займёшь ты, а уж тебя-то я буду мучить вечно, — закончил он, и уголки его губ поползли вверх в жутковатой, почти безумной ухмылке, от которой по коже пробежали мурашки. Стоило ему лишь слегка сжать её окровавленное сердце в своей руке, как тело феи, пронзённое острой, нестерпимой болью, тут же содрогнулось в конвульсиях. Ей вдруг показалось, что в её грудную клетку вонзили раскалённый добела меч, безжалостно разрывая на части всё её существо. Она задыхалась, отчаянно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, но напрасно. Лёгкие не слушались, а горло сдавливал железный обруч, не давая издать ни звука. Вместо крика из её горла вырывался лишь сиплый, прерывистый стон, полный боли и страдания. В глазах потемнело, и перед мысленным взором пронеслась вся её недолгая жизнь, словно кадры старого фильма. Ей вдруг отчаянно захотелось позвать кого-нибудь на помощь, взмолиться о пощаде, попросить кого-нибудь её спасти. Но… Некого. Некому помочь. В этом проклятом месте все давным-давно усвоили один простой урок: против Пэна не пойдёт никто. Только не здесь, только не в Неверленде. И вдруг… всё стихло, словно по волшебству, боль, наконец, отступила, оставляя после себя лишь слабость и опустошение. Динь уже не ждала ничего хорошего, по опыту зная, что затишье перед бурей — самое ужасное и невыносимое, и в своей боли, как будто заснула, приготовившись к самому худшему. Она только начала представлять себе, как она могла бы закричать, как бы попросила ее убить и как бы при этом сожелела, как что-то еще худшее произошло. Так что когда она снова почувствовала резкую, нестерпимую боль, словно её снова разорвали на части, она едва не сошла с ума от ужаса, поняв, что это всё ещё не конец. Она не могла дышать, её лёгкие отказывались наполняться воздухом, внутренности словно горели в огне, а по щекам, словно из ведра, текли обжигающие слёзы, свидетельствуя о её бессилии и отчаянии. Это была жестокая, изощрённая пытка, и Пэн, вне всякого сомнения, знал, как сделать ещё больнее, чем было до этого. Он буквально поставил её на колени, заставляя унижаться, молить о пощаде, извиваться у его ног, словно презренная змея. Когда ему, наконец, надоело это зрелище, когда он, вдоволь натешившись её мучениями, пресытился её болью, он вдруг склонился над обессиленным телом девушки, и, словно одолжение, прервал её страдания. — Это очень глупо, Динь, — прошептал он, и в его голосе явственно прозвучала скука, — Ты же прекрасно знаешь, что я всегда выигрываю. Просто скажи мне, куда ты спрятала девчонку. Произнеси всего лишь пару слов, и я, клянусь, тут же прекращу это всё, — закончил он, и в его взгляде вдруг сверкнула нескрываемая угроза. — В… бухте… русалок… — с трудом выдохнула Динь, чувствуя, как предаёт всех, — Она… находится… под их… защитой… — Хорошая девочка, Динь, — довольно протянул Пэн, и в его голосе вдруг зазвучала притворная нежность. В следующее мгновение, словно в насмешку, он вдруг вернул ей сердце, и Динь, жадно глотнув воздуха, тут же ощутила, как все её страдания, как по волшебству, вдруг отступили, отпуская в долгожданную свободу. Боль, терзавшая её тело, словно по мановению волшебной палочки, вдруг мгновенно исчезла, оставив после себя лишь слабость и апатию. Всё закончилось. Она, понимала что, назвав ему местоположение Венди, по сути, предала её, но, тем не менее, была рада, что всё это, наконец, закончилось. Всё было кончено. Питер, глядя на лежащую без сознания Динь, не испытал ни капли сожаления. Наоборот, на душе было как-то спокойно и умиротворённо, словно он сделал всё правильно, словно избавился от чего-то лишнего. Потом, решив, что задерживаться здесь больше не стоит, он на мгновение наклонился и, напоследок, нанёс ей последний, точный удар, который, с его точки зрения, должен был вырубить её на пару часов, чтобы не мешалась под ногами. Выйдя из лачуги, Питер, наконец, взглянул на небо. Поиски девчонки заняли куда больше времени, чем он думал. Но, с другой стороны, благодаря этой задержке, он получил весьма полезную информацию, а потому ничуть не жалел о потраченном времени. Да и, чего греха таить, ему было весьма интересно выслеживать эту упорную девчонку, гадая, куда её заведёт её безумная храбрость, и что ещё она выкинет. Он по правде сказать не ожидал, что Венди удастся зайти так далеко, и заключить сделку с этими хитрыми русалками. Конечно, нельзя было сказать, что он не смог бы с ними справиться, что он не смог бы убить их всех до единой и силой забрать девчонку, но связываться с русалками, ему, как правило, не хотелось. Они всегда стояли друг за друга, и были готовы разорвать любого, кто посмел обидеть хоть одну из них. А потому, связываться с разъярённой стаей русалок было себе дороже. Однако Питер ни в коем случае не мог позволить девчонке выиграть. Ведь в этом случае она, наконец, обретет долгожданную свободу, и у него больше не будет никакого рычага давления на её братьев. А пока они были в его руках, связь между его миром и её миром была крепка. Кроме того, не стоит забывать и о словах вождя, которая говорила, что в её руках может оказаться тайна к похищению «сердца». В раздумьях он совсем не заметил, как оказался на берегу бухты. Горьковатый привкус морской воды оседал на его слегка потрескавшихся губах, напоминая о близости моря. Что же, пришла пора сделать окончательный выбор. Что для него важнее, — долгожданное спокойствие или упрямая девчонка, которая раз за разом осмеливалась ему перечить, становясь всё более интересной игрушкой? Ответ, как всегда, был вполне очевиден. И, в случае необходимости, он был готов превратить тихую, спокойную бухту в бушующую, неукротимую стихию, лишь бы добиться своего. Пройдясь вдоль берега, он вдруг заметил лежащий на песке рваный, грязный кусок ткани, ранее бывший, судя по всему, ночной сорочкой. Это было явным доказательством того, что фея не обманула его, и что девчонка, действительно, побывала в бухте русалок. Рядом с обрывком ткани, словно дожидаясь его, лежала небольшая ракушка. «Как кстати», — усмехнулся Питер, с лёгкостью поднимая её с земли. Она тут же, словно очнувшись, засветилась в его руке мягким, золотистым светом, что служило прямым доказательством связи с русалками. Не мешкая, Питер тут же поднёс ракушку к своим губам и что-то тихо прошептал. Прошло всего несколько минут, прежде чем в тёмной воде мелькнул серебристый хвост, а затем, словно выныривая из глубин океана, из воды появилась прекрасная русалка. На вид ей было лет пятнадцать, не больше. Её невинному лицу, обрамлённому мягкими волнами золотистых волос, были присущи детские черты, и вся она, казалось, была воплощением нежности и непорочности. Но вот поблёскивающий драгоценными камнями и отделкой из редких металлов трезубец, который она сжимала в своих руках, говорил об обратном, вселяя ужас. — Здравствуй, Пэн, — приветливо произнесла русалка, и её голос, словно звон колокольчиков, разнёсся по берегу. — По какому поводу ты призвал меня к себе? В руках у Питера, не прекращая, вертелась ракушка, от которой, как он знал, зависело многое. И, недобро ухмыльнувшись, он ответил, не желая тратить время на пустые разговоры: — Сирина, тебе ли это у меня спрашивать? Ты прекрасно знаешь, что происходит в этих водах. Знаешь, что ты и твои подружки храните кое-что, что, по правде говоря, принадлежит мне. И я всего лишь хочу это вернуть. — Боюсь, это не так уж и просто. Три русалки поклялись своим хвостами, что будут защищать её, а мы никогда не нарушаем данных клятв. Тебе ли, как никому другому, не знать, чем это нам грозит, — ответила Сирина, и в её голосе послышалась скрытая грусть. — Да, да… Превратимся в морскую пену, да? — он закатил глаза и отмахнулся от этой старой, как мир, русалочьей байки. Пренебрежительный тон Питера вдруг сменился обманчиво-сладким. — А уж не ты ли, моя дорогая Сирина, — голос его вдруг зазвенел, — Обещала мне, что ты и твои подружки не будете больше вмешиваться в мои дела? Я тогда сдержал своё обещание, — напомнил он, — Пришло твоё время исполнять своё. Русалка ненадолго задумалась, в который раз вспоминая о том, какую страшную силу имеет Урсула, богиня моря, которая, как известно, крайне гневалась, когда её морские обитатели давали клятвы, но ещё больше она гневалась, когда эти клятвы попросту не выполнялись. Морские жители, как известно, гордые и своенравные существа, и потому они не могли позволить себе нарушить данное ими слово. То, что три её сестры дали такую бездумную клятву, связанную с этой глупой девчонкой, крайне огорчило Сирину. Но и она когда-то дала клятву, а потому ей ничего не оставалось, кроме как выполнить свои обязательства. — Я разрешу тебе забрать у моих сестёр свою человечку, — наконец, сказала Сирина, — Остальные мои сестры, как и я, не будем вмешиваться. И те русалки, что связали себя этой клятвой, будут сами отвечать за свои слова. Таково моё решение, — закончила она, глядя ему прямо в глаза. Небо вдруг стало стремительно темнеть, предвещая скорую грозу. Ветер с моря усилился, поднимая за собой высокие волны, которые, словно живые, с яростью набрасывались на берег, стараясь разрушить всё на своём пути. Море, всколыхнувшись, начало бушевать, демонстрируя свою силу и гнев. И из этих тёмных, бурлящих вод вдруг начали прорисовываться три изящных силуэта. Русалки, готовые к битве, появились из морской пены. В их руках сверкали смертоносные трезубцы, покрытые узорами, вырезанными древними мастерами. Магия позволила им принять человеческий облик, чтобы выйти на берег и сразиться с врагом лицом к лицу. Преимущество в количестве было на стороне русалок, это вне всякого сомнения, позволяло им окружить противника, не давая тому ни шанса на победу. Но русалки, как никто другой, прекрасно знали, что перед ними стоит противник куда сильнее их. Глядя на них, Питер лишь усмехнулся, понимая, что они понятия не имеют, что их ждёт, и что их жалкие трезубцы не смогут остановить его, ведь за его спиной стояла мощь самого Неверленда, магия, намного сильнее и древнее, чем были сами русалки, готовые в любой момент прийти ему на помощь. На мгновение Питер закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и призвать на помощь своё сильнейшее оружие, свою Тень. Но это был далеко не единственный козырь в его рукаве. Стоило ему лишь вспомнить про парочку отравленных Тенистым дурманом метательных кинжалов, как его губы тут же растянулись в зловещей усмешке. Едва русалки почувствовали исходящее от Тени давление и отвлеклись от самого Питера, как в грудь одной из них тут же вонзилось смертоносное лезвие кинжала. С каждым ударом сердца несчастной русалки, яд, разрывая её тело на части, распространялся по её венам, с неимоверной скоростью приближая неизбежную гибель. Одна из трёх воительниц тут же была выведена из игры, что значительно облегчило задачу Питеру. Видя, как её подруга корчится в предсмертной агонии, одна из двух оставшихся русалок, не в силах больше сдерживать охватившую её боль, с яростным криком, полным отчаяния, тут же накинулась на Пэна, пытаясь проткнуть его своим трезубцем. Но, как известно, Питер был куда сильнее и проворнее, а потому он, словно играючи, уходил от её ударов, нанося ответные, смертельно опасные удары. Высокомерная усмешка, не сходившая с его лица всю эту битву, вдруг, словно по волшебству, исчезла, как только неосторожный выпад рыжеволосой красавицы, вдруг обернулся для неё самой катастрофой. В следующее мгновение её жизнь оборвалась. Когда он, наконец, обернулся к третьей русалке, готовясь к последнему, решающему удару, то, к своему удивлению, обнаружил, что та уже мертва. По всей видимости, его верная тень, всегда зорко следящая за своим хозяином, не стала дожидаться его приказа и, решив не рисковать, самостоятельно расправилась с ней, избавив Питера от лишней головной боли. И, как ни странно, он был этому даже рад. — Что ж, неплохо сработали, — лениво протянул Питер, обращаясь к своей тени, — Ты, как всегда, оказалась очень кстати. В этот момент Сирина, словно призрак, возникла прямо перед ним, и Пэн с удивлением заметил, что её лицо было печальным, но не злым. — Я заберу их, — тихо произнесла Сирина, и в её голосе не было ни упрёка, ни ненависти, лишь лёгкая грусть и какое-то смирение. С этими словами Сирина растворилась в воздухе, словно её и не было, оставив его в полном одиночестве на этом проклятом берегу. А на берег вдруг с шумом накатили огромные, как никогда, волны, подхватывая в свои объятия бездыханные тела погибших русалок и тут же унося их в морскую пучину. Они вновь стали частью моря, слившись с его вечной, неукротимой стихией. Вместе с телами русалок, очередная волна выбросила на берег обнажённое тело молодой девушки, в чертах которой, без труда, угадывалась юная мисс Дарлинг. Она лежала неподвижно, словно кукла, погружённая в глубокий, неестественный, магический сон. Питер, словно зачарованный, медленно подошёл к ней и, присев на корточки, с любопытством склонился над бессознательным телом девушки. На его губах вдруг заиграла зловещая, хищная усмешка. Её лицо было безмятежным и спокойным, словно она, наконец, обрела долгожданный покой. Для него, привыкшего видеть её лицо, искажённое гримасой страха, боли, ненависти, это, признаться, было необычным зрелищем. Когда он находился рядом, она не смела расслабиться, она всегда была начеку, готовая к нападению, готовая бороться за свою жизнь. Сейчас же она была беззащитна, и, глядя на неё, Питер вдруг почувствовал что-то странное, незнакомое ему. Никогда прежде он не видел её такой. Забавно. Стоит ему только захотеть, и она навсегда останется такой, навеки погрязнет в этой сладкой, блаженной дрёме, избавившись от всех тревог и забот. Но… Он тут же отбросил эту мысль, как совершенно нелепую. Нет, вечный покой — это не то, что он уготовил ей. Ему нужна была её воля, её гордость, её непокорность. Ему нужно было смотреть, как она страдает, как она мечется в поисках выхода, как, в конце концов, сломается и признает его превосходство. И лишь тогда он получит долгожданное удовлетворение. На сей раз всё должно быть иначе. В этот раз он не допустит промаха. **** Пробуждение было далеко не из приятных. Холодные потоки воздуха пронизывали её тело, вытягивая остатки тепла, и вырывали из спасительного небытия. Лёгкие, словно объятые пламенем, отчаянно горели, не желая принимать обжигающий кислород после долгого заточения, и каждый вдох отдавался мучительной болью. Она задыхалась, а это означала, что с ней что-то сделали. Открыв глаза, Венди не увидела ровным счётом ничего, лишь непроглядную тьму, плотной пеленой окутавшую её сознание, не желающую развеиваться. На протяжении всей своей жизни она, как правило, не любила просыпаться по утрам. В тишине, ее размышления принимали вид, что реальность прекрасна, в основном потому что они были наедине. Но сейчас, после пережитого ужаса, она поняла, что никогда прежде её пробуждение не было настолько мучительным. Ей казалось, что она только что пережила все свои самые страшные кошмары, вылитые в один, безумный, невыносимый сон. Беспросветная тревога, леденящая тоска, душевная боль, смешанная с дикой, животной болью в теле — всё это навалилось на неё одновременно, разрывая изнутри. Когда, наконец, эта жуткая пелена, начала рассеиваться, то первое, что почувствовала Венди, это то, что она, как всегда, вновь проиграла. То, что ей опять не удалось сбежать, что все её усилия пошли прахом, что всё напрасно. Что все кончено. Довольное, самодовольное лицо Пэна, возникшее перед её глазами, было лучшим тому подтверждением. Он стоял совсем рядом, прямо над ней, и смотрел сверху вниз, одаривая её своей фирменной, хищной улыбкой победителя, полной триумфа и, конечно же, презрения. Попытавшись пошевелиться, она вдруг почувствовала, как её грудную клетку пронзает острая, нестерпимая боль. И тут же, словно в ответ, на смену острой боли пришло ощущение какой-то жуткой пустоты, словно её грудь выпотрошили, оставив лишь дыру, зияющую пустотой. Не в силах больше терпеть, она застонала, но тут же одёрнула себя, не желая, чтобы он увидел её слабость. Двигать головой, как оказалось, тоже было довольно сложно, но всё же возможно. Правда, каждое движение, каким-то невероятным образом, тут же отдавалось резкой, колющей болью в висках, и перед глазами начинали мелькать чёрные мушки, намекая, что лучше бы ей оставаться неподвижной. Превозмогая боль, Венди всё же решилась и с трудом повернула голову в сторону, вглядываясь в окружающую обстановку. И первое, что она увидела, — это то, что они, очевидно, находятся в какой-то пещере. Вокруг были лишь голые, каменные стены, а над головой нависал низкий, серый потолок. Она вспомнила как здесь уже была и что в этот раз все будет иначе. Ощупав себя, она с ужасом поняла, что лежит на холодном, каменном выступе, полностью обнажённой. До её сознания вдруг дошло всё происходящее, и щеки её тут же вспыхнули, заливаясь обжигающим румянцем стыда. С огромным трудом приподнявшись на локтях, ощущая дикую слабость и подступающую тошноту, она с ненавистью взглянула на Пэна и процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более уверенно: — Что ты… Что ты сделал со мной? Он вдруг, словно удивившись её словам, на мгновение нахмурился, а затем, притворно вздохнув, как бы извиняясь, опустился на корточки рядом с ней, и, взглянув в её глаза, слащаво произнёс: — Ты совсем меня за монстра принимаешь, Венди? — он с укором покачал головой, — Я, знаешь ли, вовсе не из тех, кто пользуется беспомощным состоянием девушки в своих целях, — закончил он, и в его голосе прозвучало притворное негодование. Но легкая, зловещая улыбка, играющая на его губах, говорила ровным счётом об обратном. — Кроме того, — вдруг добавил он, и его глаза хищно блеснули, — Я, в любом случае, выиграл, и, на правах победителя, я всё равно смог бы сделать с тобой всё, что захочу… — Пэн на мгновение замолчал, словно обдумывая что-то, а затем, прищурившись, добавил: — Правда, должен признаться, что в таком случае я бы предпочёл, чтобы ты всё же была в сознании, — закончил он, и многозначительно подмигнул ей. Ирония его слов, словно кипяток, ошпарила ее. По-своему он, конечно же, был прав. Пэн всегда был тем ещё садистом, и ни за что не упустил бы столь замечательный шанс вдоволь поиздеваться над ней, помучить её, глядя в глаза и наслаждаясь каждой её слезинкой. Но что-то внутри, какой-то едва различимый сигнал тревоги, продолжал настойчиво зудеть, заставляя её нервничать. Какое-то смутное, гнетущее ощущение чего-то тёмного и мерзкого, скрытое в самой глубине её подсознания, никак не давало ей покоя. — Тогда почему… — прошептала она, словно находясь в трансе, — Почему мне так мерзко? — Магия русалок, знаешь ли, тоже имеет свои последствия, — ответил он, пожимая плечами, и небрежно разводя руками, словно это было совершенно естественным явлением, как смена времён года, — Не бери в голову, девочка– закончил он, насмешливо ухмыляясь. Вдруг наступила звенящая, давящая тишина. Пожалуй, ей следовало сейчас стоять перед ним на коленях и молить его о пощаде, вымаливая жизнь для своих мальчиков, ведь она, в очередной раз, совершив ошибку, проиграла. Но Венди, пересилив себя, не захотела этого делать. Она не хотела признавать своё поражение, она не хотела больше унижаться перед этим чудовищем. Первым делом, ей просто необходимо было кое-что прояснить, узнать то, что сейчас волновало её больше всего. — Как… Как ты нашёл меня? — с трудом выговорила Венди, глядя на Питера с ненавистью, — Магия русалок должна была скрыть моё местоположение. Питер, словно наслаждаясь её замешательством, растянул губы в довольной, зловещей улыбке, от которой по всему телу девушки тут же пробежала целая армия мурашек. — Неужели ты, и вправду, думаешь, что, контролируя этот остров, я не смог бы узнать, кто посмел помочь моей маленькой зверюшке? — елейным голосом промурлыкал Пэн, и, нежно коснувшись её щеки, ласково провёл ладонью по её спутанным волосам, поглаживая её, словно лаская. От этих прикосновений Венди передёрнуло. Вся её кожа покрылась мурашками. Пытаясь подавить в себе отвращение, она заставила себя оставаться на месте, не вырываться, не отстраняться от него, понимая, что сейчас этого делать нельзя. Спровоцируешь его — и он, чего доброго, выпустит на волю свой гнев, отыгравшись на её близких, дорогих людях. Лучше уж пусть он издевается над ней. Она больше не совершит эту ошибку. — Пускай Динь и не очень хотела рассказывать мне о тебе, — лукаво усмехнулся Питер, словно читая её мысли, — Но, как тебе известно, я, как правило, всегда умею быть… убедительным, — закончил он, и его взгляд, внезапно ставший холодным и недобрым, недвусмысленно дал понять, что́ именно он имел в виду. И тут же на её плечи навалилось тяжкое бремя вины. Да, теперь она знала наверняка, что Динь, помогая ей, сильно рисковала, и что теперь ей придётся расплачиваться за её доброту. Она вновь стала причиной чужих бед. Венди вдруг, словно одержимая, забыв про страх, забыв про осторожность, оттолкнула его от себя, и, вытаращив глаза, прорычала, словно дикий зверь: — Что… Что ты с ней сделал?! Ты убил её, правда?! Страх за Динь и ненависть к своему врагу, словно два смертоносных вируса, смешались в её крови, окрыляя и приводя её в безумное состояние. Она, как будто очнувшись от долгого сна, вдруг позабыла, что за монстр перед ней, что она, по сути, у него в плену, что в её власти находятся жизни её близких. Это вдруг перестало иметь хоть какое-то значение. Она была готова на всё. И теперь у неё был шанс это продемонстрировать, не на словах, а на деле. — Клянусь, — задыхаясь от ярости, прошипела Венди, — Если ты хоть пальцем её тронул, если ты хоть как-то ей навредил, то я… я стану первой, кто вонзит тебе нож в твоё чёрное сердце, и покончит с тобой раз и навсегда! Голос Венди звенел от стали и решимости, и была полна безмерной ненависти и злобы, в нем читалась готовность к смерти, к самопожертвованию но она пойдет до конца. На какое-то мгновение ее глаза полыхали безумным огнем. Она забыла про страх перед ним, о его власти над ней, о нависшей угрозе. Но именно такой, бесстрашной, яростной, отчаянной, с горящими глазами, она, как никогда прежде, нравилась Пэну. Именно такой он хотел её видеть. Именно это пробуждало в нём давно забытые, острые чувства, а не жалобные мольбы и покорный взгляд загнанного зверька, просящего пощады. Она, наконец, вновь стала живой, вновь показала свой характер, и, глядя на неё, он вновь почувствовал что-то смутное, щемящее, почти забытое. В ней было всё то, что когда-то он предпочитал видеть в женщинах: смекалка, непоколебимая вера во что-то светлое, её глупая, но такая искренняя самоотверженность, а также несгибаемые принципы и сильный характер, из-за которых она до сих пор, как ни странно, не стала очередным трупом на его совести. Венди была чуть младше его обычных предпочтений, но здесь, в Неверленде, возраст, как известно, никогда не был основным критерием отбора. Вдруг, словно гром среди ясного неба, её настиг поцелуй. Губы Питера, холодные, влажные, чужие, наглые, бесцеремонные, неожиданно коснулись её губ, словно ставя клеймо, и, нарушая все её границы, грубо врываясь в её личное пространство, не давая ей ни единого шанса на сопротивление. Венди, опешив от неожиданности, на мгновение растерялась, не совсем осознавая, что происходит, и в голове её вдруг словно погас свет. Но как только она почувствовала, как чужой, наглый язык, словно змея, бесцеремонно коснулся её собственного, в душу вдруг прокрался леденящий ужас. Она тут же очнулась от наваждения и поняла, что происходит что-то ужасное. Это было так мерзко, так грязно, так унизительно. Девушка тут же отпрянула, разрывая этот отвратительный поцелуй, и со всей силы оттолкнула от себя Пэна, словно силясь оттолкнуть вместе с ним всю ту боль, всю ту грязь, что он ей только что подарил. — Нет! Не смей! — с отвращением прошипела она, едва сдерживая тошноту. Венди презрительно сморщилась и, словно опалённая, тут же принялась яростно вытирать свои губы, пытаясь стереть с них эти мерзкие ощущения, уничтожить даже намёк на его прикосновение. Какая ирония! Её первый поцелуй достался тому, кого она больше всего ненавидела на свете. Тихий, низкий смешок этого маньяка, словно ледяной ветер, тут же пробрал до костей, заставляя вздрогнуть. Она, как никто другой, знала Питера, и потому прекрасно понимала, что он никогда не простит ей такого пренебрежения, что он обязательно ей отомстит. Девушка тут же испуганно сжалась, прижимая руки к груди, словно пытаясь защититься от него. Её взгляд, полный нескрываемого страха, тут же встретился с глазами Питера. Лёгкая, дьявольская усмешка вдруг стала ещё шире, обнажая ряд острых, хищных зубов. Он явно был доволен. Он явно уловил эти хорошо знакомые ему нотки ужаса в её взгляде, и это доставляло ему несказанное удовольствие. Венди с ужасом наблюдала, как его рука, потянулась к её лицу. Она хотела отвернуться, убежать, закричать, но не могла. Её словно парализовало, приковав к месту невидимыми цепями, не давая пошевелиться. И лишь в последний момент, когда уже ничего нельзя было изменить, она смогла увидеть, как его пальцы, как нежно и ласково, прошлись по её непослушно торчащим прядям волос, пробежались по щеке, и, наконец, словно дразня, коснулись её приоткрытых губ. Эти движения, которые в другой ситуации вполне могли показаться нежностью, сейчас были наполнены каким-то жутким, первобытным ужасом, словно он готовил её к чему-то ещё более страшному. — Ты принадлежишь мне, Венди, — вдруг прошептал он, глядя ей прямо в глаза, словно гипнотизируя, — Как и всё на этом острове. Тебе никуда от меня не уйти и тебе не удастся сбежать, потому что я, к твоему великому сожалению, тебе этого попросту не позволю, — его тон вдруг стал холодным и спокойным, но смысл сказанного, словно выжженное клеймо, отпечатался в её сознании, заставляя вновь и вновь повторять это в голове. — Никогда… Тебе… Не сбежать… Он медленно приблизился к ней, нависая сверху. Его карие глаза вдруг приобрели более насыщенный, зловещий оттенок, словно в них полыхало пламя, а зрачки, расширившись, практически полностью заполнили радужку, поглотив остатки света, превратив его в настоящего демона. Его сбивчивое, учащённое дыхание предательски выдавало скрываемое желание, а тонкие, чувственные губы трогала наглая, хищная улыбка, словно говорящая: «Я тебя поймал». Венди смотрела на него, и в его облике вдруг увидела не прекрасного юношу, дарящего надежду, а самого настоящего дьявола во плоти, поработившего её душу. — Никогда… Тебе… Не удержать меня! — вдруг, вопреки здравому смыслу, с вызовом прошептала она, собирая остатки сил, и глядя ему прямо в глаза, — Да, может быть, не сейчас, но у меня обязательно будет ещё возможность… Сбежать, — добавила она, и в её голосе, несмотря на страх, вдруг прозвучала неприкрытая ненависть. — Упрямая… — с каким-то странным, нездоровым восхищением прошептал он, с жадным и голодным взглядом пробегаясь по её оголённым участкам тела. Она, пересилив себя, тут же дёрнулась в сторону, пытаясь вырваться из его власти, сбежать, раствориться в воздухе, лишь бы не позволить ему запачкать её своими тёмными желаниями. Но его рука, словно стальной капкан, тут же перехватила её, не давая сделать и шагу, и, грубо схватив её за плечо, с силой удержала её на месте, оставляя на её бледной, молочной коже багровые следы. Свободной рукой он вдруг достал из своего кармана небольшой, тёмный флакончик, и, откупорив его одним ловким движением, демонстративно отхлебнул из него небольшую часть, словно смакуя каждый глоток. Девушка, увидев это, вдруг искренне пожелала, чтобы в этом флаконе был заключён самый страшный, самый смертоносный яд, выпив который можно было бы умереть быстро, и в страшных мучениях. Но её мечтам, увы, не суждено было сбыться. Питер, ухмыльнувшись, вдруг схватил её за горло, заставляя прижаться к нему ещё ближе, и, не давая сопротивляться, сильно надавил на её челюсть, вынуждая её приоткрыть рот. В следующее мгновение его язык, грубо вторгаясь в её личное пространство, вместе с горьковато-обжигающим веществом проник внутрь, насильно заливая в её горло какую-то гадость. Его язык бесцеремонно исследовал каждый уголок её рта, вызывая у неё приступ тошноты, но она не могла выплюнуть это, не могла вырваться из его цепких рук. Питер держал её мёртвой хваткой, не давая сдвинуться ни на миллиметр, пока она не проглотила всё до последней капли. Только после этого, удовлетворённо хмыкнув, он, наконец, отстранился, давая ей возможность вдохнуть. Мягкое, волнующее тепло тут же пробежалось по её телу, начиная от горла и заканчивая кончиками пальцев, согревая её изнутри и постепенно разгораясь всё сильнее и сильнее. Усталость, сковывающая её тело, и ноющая боль, терзавшая душу, вдруг начали стихать, словно отступая под натиском чего-то нового, незнакомого, освобождая место невесомости и расслаблению, от чего по телу пробежала едва уловимая дрожь. — Что… что это? — прошептала Венди, чувствуя, как мысли начинают путаться, а краски вокруг становятся неестественно яркими. Невыносимо яркими. Венди почувствовала легкое онемение, переходящее в тысячи покалывающих иголочек, бегающих по коже. Откуда-то изнутри поднималось томительное желание, а пламя, разгорающееся внизу живота, медленно вытесняло стыд и отвращение к этому месту, к этому монстру, к этой ситуации. — Не волнуйся, тебе понравится, — промурлыкал Пэн, и в его голосе слышалась зловещая насмешка. — Маленький подарок из другого мира. Знаешь ли, я не люблю бревна в постели, да и кровь — не лучшая смазка, — он презрительно скривился. — А эта штука обеспечит нам обоим… запоминающиеся мгновения. В его глазах плясали темные, незнакомые огни. Огни похоти и власти, непостижимые для неискушенной Венди. Ей начинала нравиться эта безумная игра, придуманная чудовищем. В ней было что-то первобытное, запретное и дьявольски притягательное. Нет, она не забыла, кто перед ней, не забыла за что ненавидит его. Миллион причин кричали в ее голове, требуя положить этому конец. Но она… не могла. Вся ее прежняя жизнь словно померкла, ушла на задний план, а в настоящем полыхал пожар, и она отчаянно понимала, что только Пэн может его потушить. Или разжечь еще сильнее. Влажность, жар и липкий стыд. Так она могла охарактеризовать свое первое сексуальное возбуждение. Она стояла перед своим врагом, и ее тело отчаянно требовало прикосновений, чтобы хоть немного унять невыносимое напряжение. Грудь налилась, набухла и зудела, требуя ласки. И все это было нестерпимо унизительно. К счастью для нее, Пэн был слишком поглощен собственным удовольствием, чтобы долго ее мучить. Сорвав с себя остатки одежды, он прижался к ней горячим, гибким телом. — Не ты… только не ты… — прошептала она, сама не зная, чего больше в этом шепоте: ужаса или сладостного предвкушения. Ее слова оборвались, погребенные под наглым, властным поцелуем. Происходящее казалось кошмарным сном, грязным и неприемлемым. Его язык жадно исследовал ее рот, сплетаясь с ее языком в дразнящем, почти сладостном танце. Он кусал ее губы до крови, тут же слизывая алые капельки, словно пробуя запретный плод. Жесткие, властные прикосновения рук обещали Венди адский огонь. Она знала, что может сопротивляться, оттолкнуть его, но странное, пьянящее предвкушение и болезненное любопытство заставляли ее переступить через осознание того, что он — ее враг. Когда Питер оторвался от ее губ, он грубо впился в нежную кожу на шее, оставляя темные, кровоподтечные следы. Его зубы могли бы легко разорвать тонкую кожу, превратив ее в одно мгновение в безвольную куклу. Но он сдержался. Не мог позволить мимолетной слабости разрушить тщательно выстроенный план. Ее прерывистое, сбившееся дыхание пьянило его. Никогда прежде он не чувствовал такой власти над ней. Ее разум, словно затянутый дымкой, был податлив и внушаем. Казалось, она сама жаждала его прикосновений. Его рука медленно скользнула вниз, обжигая кожу ее бедра, и коснулась влажных складочек ее плоти. Венди резко открыла глаза, до этого судорожно зажмуренные, когда его пальцы скользнули там где сконцентрировался весь жар, вызывая сладостную дрожь. Внутри все горело ненасытным огнем, и зияла пугающая пустота, требующая заполнения. Тихий стон сорвался с ее губ, когда его пальцы настойчиво проникли внутрь, подготавливая ее к большему. Пальцы Питера оказались в горячем, влажном плену. Девственная, не тронутая никем до этого, она теперь принадлежала только ему, Питеру Пэну. Его терпение иссякло, и он не собирался тратить время на долгие ухаживания, ограничившись лишь грубой, быстрой подготовкой. Ей было больно. Гораздо больнее всего того, чего она пережила на этом острове. Пелена возбуждения схлынула, и осознание того что ей нравилось все то что вытворял с ней этот дьявол, неотвратимо настигло ее. Горячая краска снова заливает лицо девушки, слезы скапливаются в глазах, застилая взор. Ненависть к Пэну, затмевает только презрение к себе. Смотря в потолок стеклянным взглядом, девушка старалась не чувствовать холодных губ короля Нэверленда на своей шее. Ей были мерзки его прикосновения мозолистой грубой кожи на ладонях к ее нежной, как шелк. Его пальцы покинули ее, словно даруя мимолетную передышку, но лишь для того, чтобы ее место заняло нечто большее — его плоть. Острая боль пронзила ее, но вместе с тем принесла странное, болезненное ощущение наполненности, от которого было не сбежать, он дёрнулась в сторону чувствуя себя бабочкой на игле. Он ворвался в нее грубо, как дикий зверь, покоряющий свою добычу, сжимая ее бедра до боли, так что на бледной коже проступили багровые следы его пальцев. Он был тем, кто ломал ее, безжалостно крушил ее душу, и, черт возьми, ему нравилось ломать ей крылья, наблюдать за тем, как рушатся ее наивные идеалы. Она сама ступила на этот остров, а все, что находится здесь, принадлежало ему, и она тоже — его. Его влажный, обжигающий язык скользнул от шеи к груди, дразня кожу легкими касаниями. Он резко укусил набухший бугорок соска, заставляя ее выгнуться в невольном порыве. Одновременно с этим его пальцы сжали второй сосок, усиливая ощущения до предела. Действия Пэна заставляли ее судорожно глотать воздух. Отвращение и боль постепенно отступали, сменяясь неумолимо накатывающей волной возбуждения. Он словно знал все тайные тропы ее тела, умело вызывая бурю чувств. Его рука спустилась вниз, где он без труда нашел пульсирующий комок нервов. Его пальцы начали двигаться в такт его толчкам, заставляя ее бессознательно раздвигать ноги шире, в отчаянном стремлении к большему, к утолению. Тело предало ее, отринув доводы рассудка. Плоть, до этого не знавшая греховного, всепоглощающего удовольствия, тонула в новых ощущениях, сдаваясь под натиском толчков. Из груди вырывались неконтролируемые стоны, против воли выдавая ее тайное желание. Его движения были жесткими и неумолимыми. За жгучей болью проступало истинное, животное удовольствие, за которое потом, несомненно, будет стыдно. Быстрые, ритмичные толчки привели его к неминуемой разрядке. Ее нутро обожгло извергнувшееся семя, но ей не хватило буквально нескольких мгновений, пары толчков, чтобы взлететь к небесам вместе с ним. Болезненное возбуждение манило, призывало закончить начатое, найти избавление в сладостном экстазе, однако стыд держал ее в тисках, не позволяя переступить черту. Ей едва удалось сдержать разочарованный стон, когда Питер вышел из нее, оставив ее наедине со своей неудовлетворенностью. Самодовольная усмешка тронула его губы, не ускользнув от ее внимания. Все тело неудовлетворенно ныло, требуя разрядки, которой она так и не получила. Ей отчаянно захотелось плюнуть на его присутствие и покончить со своими мучениями прямо сейчас, однако она знала, что это не обойдется без унизительных насмешек с его стороны. Стыд и неудовлетворение — отвратительная, мучительная комбинация. На глаза навернулись слезы. От произошедшего ее тело ощущалось грязным, оскверненным. Прежде чем начать одеваться, Пэн небрежно кинул в ее сторону свою рубашку. — Одевайся. Она попыталась взять себя в руки, и незаметно смахнула слезы. Он не должен знать, что она близка к тому чтобы сдаться. Все что ей хотелось это оказаться в своей маленькой камере, и рыдать до обезвоживания. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько уязвимой, как сейчас. Но ее уязвимость доставила бы этому чудовищу удовольствие, поэтому она медленно выдохнула. Ее лицо перестало выражать эмоции. Главным стало держать маску безразличия, как можно дольше. Венди подняла рубашку и надела на обнаженное тело. Она немного прикрывала, но все же, это было лучше чем ничего. А потом он вернул ее в клетку. После его ухода все чувства вышли наружу. Тихий вой с хрипами вырвался из груди девушки. Казалось что у нее украли что-то очень важное, чего уже никогда не вернуть. **** После этого он не раз возвращался к ней, словно к любимой игрушке, чтобы вдоволь наиграться, сломать, а затем склеить заново. Каждый раз, лаская и мучая, опаивая её тем сладким, пьянящим ядом, который, растекаясь по венам, заставлял её беспрекословно повиноваться, отчаянно желать его прикосновений. Вначале она, стиснув зубы, изо всех сил старалась не допустить повторения этой ужасной, постыдной близости, отчаянно сопротивлялась, как могла, но со временем, как ни прискорбно это было признавать, Венди, сломленная, морально раздавленная, просто смирилась, отдаваясь во власть судьбе, прекрасно понимая, что с этим монстром бороться бесполезно. В конце концов, Питер Пэн, как известно, всегда получает то, что захочет, не останавливаясь ни перед чем. А потом в её серую, беспросветную жизнь вдруг вошёл Генри, этот странный, немного наивный, но невероятно добрый мальчик с «Сердцем Истинно Верующего», посланный ей словно с небес. Разумеется, всё это произошло не случайно, это было частью хитроумного плана, и роль больной, измученной девочки, отчаянно нуждающейся в целительной магии, она сыграла по приказу Пэна, стараясь как можно лучше вжиться в образ. Но тут случилось то, чего она не ожидала. Этот мальчик, эта отважная семья, принявшая её в свою жизнь, искренне поверившая в неё, искренне пожелавшая ей помочь, эти невероятные люди, которые, казалось, излучали свет, смогли победить её личного демона, смогли прогнать тьму, смогли сломать чары, и подарить ей долгожданную, заслуженную свободу. Хэппи-энд? Казалось бы, всё закончилось хорошо, и, тем не менее, её сердце по-прежнему было неспокойно. И её, почему-то, не покидало смутное, гнетущее предчувствие, словно она, покинув один круг ада, лишь перешла в другой, ещё более страшный. **** Венди стояла на палубе летящего корабля, уносящего ее прочь от Неверленда. После падения Пэна все вздохнули с облегчением, даже потерянные мальчишки. Только Феликс сидел связанный стреляя глазами, в предавших идеал мальчишек. Он единственный кто показывал пренебрежение к спасителям Неверленда. Глядя на облака сверху вниз, Венди вспоминала как выглядят ее братья. За столько лет в клетке, этот образ стал размытым и нечетким, что приходилось собирать его по деталям. Очки и шляпа у Джона, и смешные шарфы и медвежонок у Майкла. Но все же детали так и не вставали в четкий образ. За спиной раздался очень знакомый голос. — Лучше чем в клетке? Дарлинг обернулась и увидела Динь. Она была цела и невредима. После той ночи Венди долго мучал вопрос, что же стало с Динь? Много ужасных вариантов приходило ей в голову, но она была рада что ни один из них не был подтвержден. Она много раз спрашивала о Динь, но ей так никто и не сказал что с ней сталось. — Мы правда свободны? Вопрос вырвался сам по себе. Все казалось таким нереальным, годы в плену и вот внезапно освобождение. Это мог быть сладкий сон, который не хотелось прерывать. Воздух казался слаще чем обычно, а сердце бешено билось от предвкушения чего-то нового неизведанного. Но при этом следовало чувство что она теперь не знает, как распорядиться внезапной свободой. Сладкое наваждение в сочетании страха пьянил. — Да Венди, скоро увидишь братьев. Динь сама как будто не верила в то что случилось, выглядела довольной, но и слегка потерянной. Ее улыбка давала надежду, на то что будущее сулит только хорошее. Венди вспомнила об обстоятельствах при которых они встретились и про пыльцу фей, которую она хранила все это время. — Вот возьми это тебе, сто лет как припасла. — Венди усмехнулась от иронии, ведь кто знает сколько лет прошло с той попытки сбежать — Мне не пригодиться а вот тебе… Она протянула руку и отдала хранимый столь долгое время предмет. Долгое время он был хранителем надежды, что когда нибудь она вновь увидит подругу. — Волшебная пыльца, самые остатки. С самого последнего цветка — пояснила Венди, видя непонимание на лице Динь, это была та самая которую Динь обещала русалкам. — Ее нужно… — начала было Венди. После того как ее поймали, Венди узнала больше о пыльце и надеялась что если та ее использует то вновь станет феей. — Ничего не выйдет, — перебила ее Динь — я не волшебница, с тех пор как лишилась крыльев. Может и так но для Венди, Динь была героем который мог помочь и без волшебной силы. — Не отчаивайся — Девушка подошла и положила подруге руку на плечо, — Я в тебя верю, Динь! Динь-Динь лишь грустно улыбнулась. Корабль все дальше и дальше уносил их от мрачного прошлого, становясь символом счастливых перемен. **** Причал Сторибрука был переполнен народом. До всех жителей этого небольшого городка уже давно дошёл слух, что их герои, их надежда, их спасители, наконец, возвращаются домой, и, как и всегда, это событие собрало множество любопытных, готовых приветствовать их на родной земле. Майкл и Джон стояли в первых рядах, нервно переминаясь с ноги на ногу и напряжённо вглядываясь в приближающийся корабль, стараясь разглядеть хоть какие-то знакомые черты. За столько лет, проведённых в Неверленде, их память померкла, словно старая фотография, и образы их родных, любимых людей, почти стёрлись из их памяти, оставив после себя лишь размытые силуэты. Но, как только корабль причалил, и она ступила на берег, их сердца вдруг радостно забились, словно в предчувствии чего-то невероятного. Она. Она стояла здесь, живая, прекрасная, их Венди. Её лицо, казалось, совсем не изменилось за двести с лишним лет, и время, как ни странно, было к ней более благосклонно, чем к ним. Увидев их, сердце Венди вдруг бешено заколотилось, кровь закипела в жилах, и она вдруг поняла, что ждала этого мгновения целую вечность. Да, время не пощадило её братьев, и на их лицах отчётливо отпечатался след пережитых страданий. Они, конечно, сильно изменились. Возмужали, стали выше, шире в плечах, обросли щетиной. Но, что-то в них всё же осталось прежним: в их взгляде по-прежнему читалась нежность, преданность и та самая, детская вера в чудеса, которые она так отчаянно пыталась в себе убить. И это, к её удивлению, доставляло невыразимую радость. Какими же идиотами они были! Но это их и спасло от безверия и апатии. Она не раздумывала ни секунды. — Джо! Майкл! — с радостным, полным счастья криком, вырвавшимся из самой глубины её души, Венди тут же, позабыв обо всём на свете, бросилась к ним навстречу, раскинув руки для объятий. Слёзы радости и ликования, не сдерживаясь, текли по её щекам, словно бурный поток, унося с собой всю боль, всё отчаяние, все страдания, что ей пришлось пережить за эти долгие годы. Крепкие, братские объятия служили самым лучшим, самым желанным доказательством того, что это был не сон, не наваждение, а самая настоящая реальность. Они действительно были вместе. Снова. Они так сильно изменились, стали такими взрослыми, такими мужественными. Но, несмотря ни на что, Венди переполняла гордость за то, какими замечательными людьми выросли её маленькие мальчики. И ей вдруг почудилось, что ещё совсем недавно Майкл, напялив на голову огромную, совсем не подходящую ему шляпу юного джентльмена, шагал по гостиной, забавно ковыляя, а Джо, сжимая в своих объятиях своего любимого плюшевого мишку, что-то тихо напевал себе под нос, готовясь ко сну. Когда же, наконец, первые переполнявшие их эмоции немного улеглись, братья, не сговариваясь, тут же подхватили её под руки и, окружив заботой и вниманием, повели за собой, по пути в мотель, где они сейчас жили, готовясь к новой жизни, и к новым приключениям. По дороге, не скрывая ничего, они рассказали ей обо всём, что им пришлось пережить за эти долгие годы, проведённые вдали от неё. Рассказали о том, как они не теряли надежду, о том, как отчаянно пытались её вернуть, и о том, что им пришлось пережить, чтобы заключить эту проклятую сделку с Пэном. Рассказали о своих новых друзьях, о тех, кто помог им вырваться из власти тьмы, о тех, кто подарил им свободу, и тех, кто с радостью принял их в свою семью. Её сердце сжималось от боли в груди после каждого их слова. Сколько же им, бедным, пришлось перенести, сколько испытаний им пришлось пережить, чтобы вызволить её из плена, чтобы воссоединиться вновь. И всё, по сути, только из-за её глупости, из-за её наивности. Она всегда так себя жалела, всегда думала, что только она стала жертвой, что Пэн до них просто не доберётся, что всё хорошо. И этой глупой, самонадеянной мыслью она утешала себя каждую тёмную, холодную ночь, сидя в своей клетке. Но реальность, как всегда, оказалась куда более жестокой, чем она могла себе представить, и теперь она знала наверняка, что они прошли через настоящий ад, чтобы спасти её. И что во всём этом виновата только она. Но и сама Венди не стала рассказывать им всей правды. Она решила умолчать о том, что ей на самом деле пришлось пережить в плену. Ограничившись общим рассказом о том, что она провела большую часть времени в клетке, что её изредка выпускали на прогулки, и что ей удалось уцелеть лишь благодаря силе воли. Она скрыла все факты насилия, все издевательства и страх который ее сопровождал повсюду. В свою очередь её братья тоже решили не расстраивать её, и умолчали о том, что после её внезапной пропажи их семья, к сожалению, распалась. Родители так и не смогли пережить утраты горячо любимой дочери, и каждый из них, переживая своё горе в одиночку, отдалился друг от друга, пока их брак не распался, словно карточный домик, рассыпаясь в одночасье. Каждый из них хранил свои горькие тайны, не желая ранить другого. Прошло слишком много лет, и им, без всякого сомнения, предстоит пройти ещё через множество новых испытаний, чтобы вновь стать настоящей семьёй, вновь обрести душевное равновесие, вновь залечить кровоточащие раны. Но то, что они снова были вместе, то, что они, наконец, смогли воссоединиться, то, что их сердца вновь забились в унисон, в конце концов, уже было немало. Это, как казалось, было самое главное. Мир, как оказалось, неузнаваемо изменился за то время, что она провела в проклятом Неверленде. То, что раньше могли себе позволить лишь самые состоятельные люди, например, личный автомобиль и комфортное жильё, теперь было доступно практически каждому. Женская одежда и вовсе стала вызывающе откровенной, не оставляя практически ничего для воображения, что совершенно не соответствовало строгим моральным устоям, царившим в обществе двести лет назад. Тётушка Венди, увидев, что стало с модой, без сомнения, пришла бы в ужас! Хотя, если уж на то пошло, и сама Венди много лет ходила в одной и той же ночной рубашке, что, по меркам той чопорной эпохи, было просто неприлично. Да и многое из того, что происходило на острове, с трудом вписывалось хоть в какие-то рамки приличия. Привыкнуть ко всем этим переменам, конечно, было очень сложно. Но, несмотря на все эти странности, на все эти различия, ей вдруг стало любопытно, что же ещё приготовил для неё этот новый, незнакомый мир, и какие тайны ему предстоит открыть. Ей хотелось изучить его, ощутить его, прочувствовать его, стать его частью. Они, собственно говоря, и не собирались долго задерживаться в Сторибруке, понимая, что это место совершенно не для них. Но, как только, словно гром среди ясного неба, выяснилось, что Пэн, оказывается, жив, и где-то по-прежнему вынашивает коварные планы, решение об отъезде было принято незамедлительно. Вещи были собраны в считанные минуты. И они, успели уехать незадолго до того, как туман вновь поглотил город, стирая его с лица земли, и оставляя после себя лишь пустоту. Незадолго до отъезда, Венди вдруг ощутила острую, внезапную боль в груди, словно её пронзили кинжалом насквозь. Стало нечем дышать, а во рту появился отчётливый, металлический привкус крови. Хорошо ещё, что её братья не видели этого. Они и без того слишком сильно оберегали её после всего произошедшего, и ей совсем не хотелось их лишний раз волновать. Боль, как и появилась, так же внезапно и исчезла, оставив после себя лишь слабость и недоумение. Всё закончилось. **** Прошло полгода. Время, словно искусный художник, преобразило Лондон, даря ему новые краски и новые оттенки. Лишь те редкие, исторические части города, которые тщательно охранялись, как самое дорогое сокровище, хранили в себе тёплые, щемящие воспоминания о прошлом. Венди, вместе со своими братьями, поселилась неподалёку от Лондона, в небольшой, уютной квартире. Их старый дом, где они когда-то жили с родителями, к сожалению, уже давно исчез. Теперь на его месте стоял небольшой, современный минимаркет, привлекающий к себе внимание яркой вывеской. Да и сама улица, на которой когда-то стоял их дом, преобразилась до неузнаваемости, утопая в ярких огнях рекламы и неоновых вывесок, казалось, навсегда избавившись от тени прошлого. Всё это было ново, непривычно, и далеко не всегда давалось ей легко. Она честно пыталась запомнить всю эту информацию, впитать в себя всю эту суету, что окружала её, но это, увы, было очень сложно. Ведь этот новый мир был до безумия информативным, невероятно активным, требующим постоянного внимания, что, разумеется, не могло не утомлять её, особенно после долгих веков одиночества, проведённых в полной изоляции. Стены начинали давить, когда она чувствовала себя в ловушке. В такие моменты, когда она чувствовала, что сил больше нет, она, как правило, уходила в лесные парки, в надежде хоть немного прийти в себя, отвлечься от грустных мыслей и обрести внутреннюю гармонию. Поначалу братья, опасаясь, что с ней вновь что-то случится, были категорически против, ведь они, как никто другой, боялись вновь её потерять. Хотя они и выглядели куда старше неё, но, тем не менее, она, как всегда, осталась их старшей сестрой, а потому, как ни крути, её мнение по-прежнему имело для них большое значение, а её слово имело вес. Долгое заточение у Пэна, как и следовало ожидать, не прошло для них бесследно, оставив неизгладимый след на их отношениях. Она ведь пропустила большую часть их взросления, а они, в свою очередь, понятия не имели, что она пережила за это время. В своих рассказах она, как правило, ограничивалась лишь общими описаниями, и, честно говоря, скорее приукрашивала своё заточение, чем рассказывала страшную правду. Да, и мальчишки, как она подозревала, тоже многое ей не договаривали. Они уже не были детьми, и у каждого в шкафу накопилось немало скелетов. И, хотя они всеми силами старались наладить прежние отношения, пытаясь нащупать какие-то новые, общие интересы и темы для разговоров, между ними по-прежнему зияла огромная, пугающая бездна, которую, казалось, просто невозможно преодолеть. Но они, тем не менее, не теряли надежды, пытаясь исправить всё, и верили, что эта пропасть, со временем, перестанет быть конечной точкой их семьи. Но её напряжение, связанное с попытками восстановить прежние, тёплые отношения с братьями, было далеко не единственной её проблемой. Кошмары по-прежнему являлись её постоянными, верными спутниками в ночи. Каждую ночь она, словно загипнотизированная, возвращалась в этот проклятый Неверленд, вновь оказывалась в жутких лапах Пэна, и, что самое ужасное, во снах он был куда более жестоким, чем в реальности. Именно в этот момент, когда реальность и кошмар сливались воедино, когда прошлое и настоящее начинали стирать свои границы, вновь возвращался страшный, липкий страх, что эта свобода, этот новый, современный Лондон — всего лишь прекрасная мечта, яркая, но, увы, иллюзорная картинка, которую очень скоро сотрёт жестокая реальность. Но, каждый раз, когда она открывала глаза, просыпаясь в тёплой, мягкой постели, когда вместо звёзд сквозь прутья, как это было раньше, она видела лишь потолок своей квартиры, она начинала понимать, что страшные кошмары всё-таки остались в прошлом. И всё равно, как ни старайся, оставалось это гнетущее ощущение, что с каждым новым разом ей всё сложнее и сложнее вырваться из цепких объятий сна, что эти кошмары становятся всё более реалистичными, что они постепенно захватывают её сознание, не оставляя ни единого шанса на спасение. И боль… Боль, которую она испытывала во сне, была такой же острой, такой же нестерпимой, как и наяву. Кожа горела огнём в тех местах, где к ней прикасался он, и это было просто невыносимо. Она уже не знала, где кончается сон, и где начинается реальность. Но Пэн, по крайней мере, мёртв. Это была единственная мысль, которая не давала ей окончательно сойти с ума. Он мёртв, он сгинул вместе с проклятым Сторибруком, и, значит, всё, что сейчас с ней происходит — лишь плод её больного воображения, вызванный многолетними страданиями, и не более того. Так она, по крайней мере, пыталась себя убедить, чтобы хоть немного облегчить свою участь. Но всё же, откуда тогда эта невыносимая боль, которая с каждым днём становилась всё сильнее? Откуда этот проклятый страх, который, словно змея, душит её, не давая вздохнуть полной грудью? И, устав от этого изнурительного противостояния, в какой-то момент она вдруг поняла, что ей стало гораздо легче не засыпать вовсе, чем, в очередной раз, переживать все эти кошмары. С помощью крепкого кофе и энергетиков ей, конечно, удалось выдержать почти пять бессонных ночей, но, в итоге, уставшее тело всё равно взяло своё, и её веки, налившись свинцовой тяжестью, вдруг предательски закрылись, отправляя её в объятия Морфея. В этот раз сон, как ни странно, оказался совершенно другим. Он отличался от прежних, в нём не было ни криков, ни насилия, ни Пэна, ни Неверленда. Это был не остров потерянных детей, а какое-то совершенно незнакомое место, больше всего напоминающее мрачную, безжизненную пещеру, озарённую зловещим, зеленоватым светом. Она стояла на берегу какой-то реки, и, судя по всему, это место было явно из мира сказок, а не из реальности. Зеленоватые отблески, таинственное, призрачное свечение и причудливые тени, мерно покачивающиеся в воде, явно не зависели от течения, внушая страх и тоску. Всё здесь словно шептало об опасности, призывало бежать, скрыться, раствориться в тени. И всё же что-то внутри нее манило прикоснуться к этой зловещей воде, словно пытаясь искусить, и заставить совершить непоправимую ошибку. Какое-то нехорошее предчувствие отчаянно боролось с этим дьявольским желанием, но устоять было крайне сложно. Она чувствовала это всей кожей, как там чего-то ждали именно ее, давно готовились, и в предвкушение мурчали. Словно ощутив её нерешительность, словно учуяв рядом живую душу, тени в воде вдруг оживились и начали скапливаться прямо у того места, где она стояла, словно невидимые слуги, в нетерпении ожидающие её прикосновения. Вдруг, сама не зная зачем, словно находясь под гипнозом, Венди, пересилив себя, медленно протянула к ним руку и, словно поддавшись внезапному порыву, коснулась ледяной воды. Прикосновение оказалось неожиданно болезненным, словно в её руку впились тысячи маленьких, острых иголок, причиняя невыносимую боль. Девушка, вскрикнув, тут же попыталась выдернуть руку, но неведомая сила вдруг крепко вцепилась в неё, словно не желая отпускать свою жертву, и стала с силой затягивать её в воду, чувствуя ее страх, играя с нею. Венди, не желая сдаваться, с отчаянием принялась из последних сил вырывать руку, чувствуя, как что-то острое, словно когти, впивается в её плоть. Боль была вполне реальной, как и то, что вцепилось в неё, не давая вырваться. Тени в воде вдруг начали принимать чёткие очертания, постепенно формируя подобие человеческой руки, и, словно живые, продолжали настойчиво затягивать её в воду, в преисподнюю. Эта мучительная борьба, продолжалась до тех пор, пока ей, наконец, собрав всю свою волю, не удалось с отчаянием выдернуть руку и вытащить что-то тёмное, склизкое на берег реки. Это были весьма узнаваемые контуры фигуры, которые, словно по волшебству, постепенно приобретали чёткие, человеческие черты, становясь всё более осязаемыми, и, наконец, озарились дьявольской, маниакальной улыбкой, от которой у Венди кровь застыла в жилах. Перед ней, словно живой, стоял Питер Пэн. Сердце в её груди вдруг бешено застучало, словно силясь вырваться наружу, а разум в отчаянии твердил одно и то же: «Этого не может быть… Этого не может быть…». У неё не было. Он не может быть реальным. Уж больно всё это походило на бред больного, истощённого подсознания, на страшный сон, вызванный долгим недосыпом. Но тут холодные пальцы вдруг коснулись её запястья, сдавливая его мёртвой хваткой, и мир вдруг перевернулся. Какое-то первобытное чувство, словно удар молнии, пронзило её тело, заставляя поверить в реальность происходящего. Страх, отчаяние, ужас и тошнотворное чувство надвигающейся катастрофы смешались в один гремучий коктейль, лишая разума. Всё это происходило на самом деле. Она тут же вздрогнула, ощутив на себе его прожигающий взгляд, и с ужасом почувствовала, как её оглушает его восторженный возглас, а затем, словно в тумане, ощутила, как чьи-то сильные руки вдруг крепко обхватили её, прижимая к себе, словно в стальные тиски. Это было словно в Зазеркалье, безумно, нереально, противоестественно. Венди ещё не осознала в полной мере, что сейчас произошло, она только что, сама того не желая, вытащила с того света, вновь обрекая себя на страдания. И то, что она сделала это не по своей воле, увы, не делало ей от этого ни капельки легче. Питер, тем временем, жадно вдыхал сладковатый аромат, исходивший от её волос. Было невероятно приятно вновь ощущать себя живым, ощущать тепло, чувствовать себя в этом мире. Сам того не ведая, Румпельштильцхен, убив его во второй раз в этом чёртовом мире мёртвых, не просто избавил его от мучений, но и, по сути, активировал древний, практически забытый ритуал, который прочно связал его жизнь с жизнью этой наивной девчонки, подарив ему новую жизнь. Ведь пока жива она, будет жив и он. Но это его совершенно не пугало. Наоборот, придавало сил и уверенности. Ведь он был уверен в том, что выйдет из любой передряги победителем. Но он, тем не менее, сделает всё возможное, чтобы эта проклятая связь, эта зависимость от Венди недолгой. Он не хотел быть марионеткой, он хотел повелевать. Она всегда была лишь запасным планом, своеобразным джокером в его рукаве, и он сработал как нельзя лучше. Теперь в мире мёртвых ему делать было попросту нечего. А вот в мире живых его ждали многочисленные дела, ждала власть, ждали новые победы, и, конечно же, столь долгожданная, столь сладкая и желанная месть.