Гнилой и порочный

'77

      Джон не бьёт, а Сид думает, что лучше бы ударил, но только не молчал и не избегал взглядом, словно уродца из кунцкамеры. Сид даже думал ширнуться ещё раз, потому что знает теперь — это Джона трогает, возмущает, вызывает. Он взбесится, заорёт, сквозь зубы процедит, какой же Сид всё-таки мудак и слабак, а тому сразу легче станет — обратили внимание, поговорили, прикоснулись.       И плевок его в лицо как поцелуй.       Но он не ширяется больше и далеко тоже не отходит, только провинившегося пса рядом хозяин видеть не хочет.       Спасибо, что не выбросил.       Сида это кладбищенское молчание бесит, и он сам обижается и мысленно горбатого на хуй шлет, потому что он тоже может.       Нет, не может, и когда уже привычно набрался в хлам и девчонка рядом с белоснежной кожей, красивая такая, достала свой драгоценный свёрточек с целебным порошком, Сид отстраняется от неё и бормочет: «Я пойду».       Девочка губы дует, морщит свой симпатичный носик, смотрит своими чёрными глазками и видит псину насквозь.       — Уверен?       Сид ни в чем не уверен, но цепь натягивается, звякнув, ошейник душит, мнение его не спрашивает и тащит обратно к будке, даже если пацана ноги не держат и перед глазами всё плывет.       Сид приползает, даже если его не особо ждут, даже если самому противно.       Он шатается на месте, шарит по карманам, а ключи явно не с ним, как и трезвость и гордость и ещё всё то, чего дохуя у Роттена.       — Ну ёбанный...       И он стучит монотонно, а дверь хранит молчание, игнорирует — очередная сука. Потом пацан думает, что похуй, подождёт возвращение говнюка здесь, не сломается, может, тот не заметит его своими косыми глазёнками и спотыкнётся, разхерачит себе нос, вот тогда Сид поржёт...       Он хочет опуститься на пол, чтобы прилечь, но желание пропадает резко, когда за дверью холупы вдруг раздаётся музыка.       Сид охуевает, даже слегка трезвеет, оскорблённо смотрит на покарябанную деревянную поверхность.       — Роттен! — гаркает и вновь ударяет кулаком.       Музыка становится громче.       Джон не бьёт, а Сид бы врезал, поэтому пинает дверь с яростью, пытается отыграться на ней.       — Я её нахуй выбью, слышишь?!       На него как-то разом накатывает всё: и злость на высокомерие лучшего друга и презрение к собственной неполноценности и выпитая доза алкоголя и слова его новой подружки о том, что на сцене Сид лучше всех смотрится…       Но он не хочет «смотреться». Он хочет выступать круто: ебать гитару так же, как это делает Стив, выбивать всё дерьмо из ритма, как это делает Пол, нести мысль о грёбанной анархии, как это делает Джон.       Но Сид нихуя не может. Ползёт позади всех и свою любимую группу позорит. Да он бы сам себя заплевал харчками да закидал бутылками, чтобы прогнать этого лоха со сцены, кто его вообще взял, верните задрота Глена — тот хотя бы в ноты попадал!       Когда тяжёлый ботинок в очередной раз соприкасается с дверью, то та трещит и отлетает, врезается в стену. У Сида глаза дикие, рот перекошен и он, вспотевший, дышит шумно, в то время как напротив него, в центре узкого коридорчика, в дурацкой фланелевой пижаме стоит Джон и держит в руках кружку чая.       — Ты долбоёб?       Ровный голос и резонный вопрос заставляет чёрную злость шелковым платком соскользнуть с лица, обнажая детскую растерянность и испуг нашкодившего щенка.       — Ты... ты дверь не открывал... — отвечает сипло, обескуражено хлопая глазами.       — И ты решил её выломать? Гениально, как всегда, Сидни, теперь Малькольм и арендодатель выебут нас за порчу имущества в съёмной хате.       Синие глаза закатываются в привычном жесте, а его бледная фигура скрывается в гостиной. Сид окидывает взглядом ущерб, который сам же и нанёс, приподнимает дверь и пытается её вставить обратно, только всё тщетно — вырванные петли не хотят восстанавливаться сами.       Полотно остаётся чисто символически прикрывать дверной проём, когда Сид заходит в гостиную следом — точнее останавливается у порога, видя, как с уже притихшей музыкой Джон устроился на диване с блокнотом в руках. Он явно не особо тревожился, пока Сид убивался из-за ссоры, и прекрасно проводил время сам с собой, сочиняя текст для новых песен и рисуя свои насмешливые карикатуры.       — Значит, ты больше не обижаешься? — робко спросил Сид, делая вывод из того, что Джон наконец-то обратил на него внимание и даже щедро подарил ему две свои реплики.       — Я и не обижался.       — Ты не разговаривал со мной четыре дня.       — Обида и отвращение — разные вещи.       Джон если и бьёт, то только словами.       Сид прикусывает губу, сжимает её между зубами так, чтобы боль физическая перекрыла боль внутреннюю — его старый добрый способ справиться, когда тяжело.       Ему больно, и он, как настоящий мазохист, идёт к этой боли навстречу, делая шаг вперёд, желая быть ближе.       Но Джон близости не хочет, поэтому и говорит:       — Не подходи. От тебя воняет.       От Джона воняет тоже: равнодушием, эгоизмом, отсутствующим состраданием и ёбанным высокомерием, что уже сидит в печёнках, блять, почему он всегда такой мудила?       То, что нравилось в нём, теперь вдруг начало бесить, потому что раньше Сид не знал — можно по-другому.       Можно его поддерживать, говорить, что он отлично справляется, что внешность у него соответствует панку, ведь выглядит на сцене горячо и опасно. Что бас, который Сид за прошедший месяц толком не осилил, на самом деле не особо нужен, ведь публика требует шоу, а не какого-то блядского Паганини.       И в том, что от наркоты ему становится легче, ничего постыдного тоже нет. Все настоящие рок-звёзды сидят на тяжёлых наркотиках.       В общем, теперь слова Нэнси звучат очень убедительно.

***

      — А чего ты ожидал? — с горькой усмешкой спрашивает Уоббл. — Пацан заливал внутривенно всё дерьмо, что мог влить, а что не мог, то проглатывал. Просто героин — его конечная станция.       От слова «конечная» — веет могильным холодом.       — Я думал, он умнее, — вслух признаёт Джон свою слабость.       Он прикручивает петли, пока приятель удерживает дверь. Сид совершил покушение на убийство и скрылся с места происшествия, оставляя ему, как обычно, разгребать всё дерьмо.       — Мозги тут не при чём. С такой мамашей и обстановкой в доме он ещё долго продержался.       Установив дверь, местами небрежно заколоченную тонкой фанерой, Джон проверяет, не отвалится ли она, если ею громко хлопнуть.       — Со мной он долго держался, — говорит, когда вместе с приятелем отправился в ближайший паб. — Эта сука подсадила его на иглу.       — Какая сука? — спрашивает Грей, усаживаясь рядом за барную стойку. Он за компанию заказывает себе пинту лагера.       — Грязная шлюха из Америки, которая приехала трахать «Секс Пистолз». Что ж, одного дурачка ей удалось поиметь.       — Ну-у… — многозначительно протягивает Стив и чешет кудрявый затылок, лёжа на своей кушетке, пока Пол в это время со смешком отводит взгляд.       — Что? — резко спрашивает Джон, щурясь. —Только не говорите, что вы тоже ей присунули.       — Сложно устоять, когда девчонка сама на тебя вешается, — оправдывается Пол, хотя никакие слова не помогут восстановить свою репутацию перед обществом.       Двое пацанов наблюдают за тем, как третий беспокойно ходит по их комнате от стенки к стенке, грызя ногти на руке.       — Так чё делать будем, а? — задаёт вопрос Стив, больше обеспокоенный неожиданным появлением наркомана в группе, нежели тем, кому этот наркоман присовывает. — Вытурим, пока сами проблем не отхватили?       — Нет, конечно! — тут же отвечает Джон, остановившись, а взгляд его полон возмущения, будто предложили ему бросить раненого друга на поле боя. — Он только начал, значит, есть ещё шанс, что слезет.       — Это так не работает, Джон, — возражает Вив, сбрасывая пепел с сигареты в консервную банку перед собой. — Героин — это не проблема, а всего лишь способ её решения.       — Нихуя какая ты умная. Раз сама торчала, то теперь шаришь за нариков, ага? — язвит Роттен, взглядом впиваясь в девчонку, сидящую напротив него за обеденным столом, где кроме банки-пепельницы стоят две опустевшие чашки.       Подруга морщится:       — Только не надо на мне свою злость срывать, ладно? Мне тоже невыносимо на него смотреть в таком состоянии, — она подпирает ладонью подбородок, поворачивая голову к окну. Там идёт мелкий моросящий дождь, который уже день подряд. — Знаешь, я думала он…       — Умнее? — с усмешкой перебивает Джон, а та в ответ ему:       — Сильнее.       Молчание смешивается с никотиновым дымом, что окутывает тесную кухню в муниципальном жилище. В соседней комнате раздаётся трель телефона, а после в комнату входит мисс Альбертин и сообщает дочери, что ей звонит Ариана по поводу группы. Вив кивает: «Сейчас подойду», и тушит сигарету.       — Просто поговори с ним, Джон, пожалуйста, — просит она и встаёт со стула. — Он ни кому на свете так не доверяет, как тебе.       Она собирается уйти с кухни, как и Джон — покинуть чужую квартиру, как вдруг останавливается и добавляет, обернувшись:       — Только сделай это по-человечески.       «По-человечески», блять, будто Джон разговаривает на зверином.       Хотя порой с Сидом по-другому и не получается и всё ему приходится вколачивать с матом и через манипуляции. И всё потому что Сид — упёртый баран: если он вбил однажды, что круто косить под Боуи или что кожаные куртки какое-то имеет отношение к панку, то его ничто не переубедит.       Все только могут давать советы да хлопать по плечу с сочувствием, в то время как сами после разговоров возвращаются к себе домой, в тёплый, уютный мирок, лишённый спятивших друзей-наркоманов.       Сид, конечно, и раньше принимал «хмурый», но то было действительно баловством «по праздникам», когда мамка ему подкинет с больной философией «пусть лучше от меня, чем от кого-то другого». Но в то время и Джона, который активно тушил о себя сигареты и плотно сидел на спидах, эти попытки не пугали, потому что совсем сопливый пацан не знал в то время, какие последствия следуют за граммами белого порошка.       Не знал, что из-за героина люди могут растворяться на глазах, оставляя после себя лишь пепел в крематории.

***

      Джон не собирался его искать и дома не особо ждал тоже.       Потому что отвлекал себя разговорами из своего окружения, пока окружение Сида не дало о себе знать громогласно — «Хартбрейкерс» устраивают вечеринку в честь выхода своего дебютного альбома.       И список гостей не нужен, чтобы знать, кто именно туда придёт.       Джон приходит тоже — не один, конечно, а тащит за собой Стива, потому что из настоящих корешей на вечеринку, где главное блюдо вечера — героин, никто в здравом уме не захотел идти.       Половину шабаша Джон намеренно пропускает, а Стиву настолько похуй, что поддерживает любую его затею — ему главное пташек трахнуть и неважно, если они будут обдолбанными в хламину.       Сразу с порога их встречает шумная музыка из репертуара новоиспечённого альбома приезжих американцев, гулкое жужжание голосов и сизый туман, состоящий из смеси горького табака и сладковатой шмали. Зомби с полупьяными, тупыми рылами перемещаются по всей квартире, но сам рассадник нечисти находится в самой большой комнате, где камин служит свалкой для пивных банок, а пол усеян сидящими и полулежащими телами.       — …и он просто въебал ему со лба, вы прикиньте! — слышится восторженный, хрипловатый голос девки, а следом — не менее выразительное ржание пацана. — Что б вы знали, ребят, за меня даже мой выблядок папаша никогда не вступался — ни разу за всю мою сраную жизнь! — и тут происходит вот это. Ну и короче, не успел этот мужик свалить, как мы там прям за углом потрахались, — и её гогот смешивается с грохочущей музыкой из проигрывателя.       То, что Нэнси — шлюха, Джон просёк с первой секунды, как только она открыла свой поганый рот несколько недель назад. Теперь же она давала знать об этом на расстоянии в несколько метров, безвкусно размалёванная и утянутая в униформу Вествуд. Сука, видимо, была отличным хастлером, раз при ней были бабки покупать эти дорогущие тряпки. Мысль про то, что эти тряпки мог подарить сам Сид, Джон даже не допускал.       Сейчас этот самый Сид с засохшей кровью на переносице преданным псом сидит возле её ног и чувствует себя замечательно, будучи как минимум пьяным в доску. Только веселье его длится ровно до тех пор, пока не замечает новоприбывших, и улыбка его дебильная тут же решает дать по съёбам.       — Смотрите, кто пришёл! — восклицает Нэнси, когда тоже замечает две фигуры у входа. Она словно видит дальних родственников и энергично, так абсурдно по-детски, машет им рукой в воздухе. К сожалению, её приветствие на этом не заканчивается, и она вскакивает с пластикового ящика и неуклюже наспех перешагивает чужие конечности, при каждом шаге на своих шпильках едва не заваливаясь набок.       Сначала она производит насилие над Джоном, обнимая его одной рукой за плечи и пачкая красной помадой его щёку, а потом то же проделывает со Стивом. Вблизи заметно, как её полуприкрытые глаза знатно косят под шлейфом кайфа.       — Все сексуальные пистолеты в сборе — охуеть!       — Вообще-то Куки нет, — вставляет своё слово Стив, но девка не слышит — уже отвернулась.       Несколько корешей подтягиваются, чтобы пожать пацанам руки, но Джон никому руки не жмёт. Он отходит в сторону, увиливая от пустых разговоров, медленно вышагивая по периметру комнаты в поисках свободного места, где мог бы занять позицию, при этом чтобы его не особо втягивали во всеобщий движ — он не планирует здесь оставаться.       Он просто заберёт то, что принадлежит ему, и уйдёт.       Глаза Сида отскакивают от него как мяч от стенки. Они падают на пол и закатываются под чужие подошвы, только вот щенок игнорить так профессионально, как Джон, пока не научился: морда его помрачнела, весь напрягся, даже на подружку свою рычит и трепыхается, когда та приземляет свою задницу обратно на ящик, а всю пятерню ему в волосы игриво запускает.       — Не трогай, — огрызается он.       Нэнси ему улыбается и пальцами вытягивает одну из полуопавших чёрных прядей, пока насмешливо смотрит сверху на его угрюмое лицо:       — Да у тебя уже и так тут всё развалилось.       То, как она льститься к нему — зрелище не для слабонервных. По ощущениям сравнимо с кровавым месивом, когда у матери были выкидыши и юному Джону приходилось всё это сбрасывать в туалетную яму во дворе. По крайней мере, тошнит так же.       Но взгляд не отводит.       Ведь он кожей ощущает это наэлектризованное напряжение, которое тут же возникло, стоило ему переступить порог душной гостиной комнаты. Оно соединяет их двоих через всю комнату и удерживает вместе, даже когда между ними несколько метров и пачка грязных тел. Напряжение такое сильное, что если они вновь встретиться взглядом, то тут же проводка перегорит к чертям собачьим, а все электронные приборы повзрываются.       Ну же, Сидни, давай подорвём эту халупу и свалим отсюда нахуй. Ты же не такой, как эта свора торчков угашенных.       Не такой ведь, блять…       — Тебе говорили, что ты выглядишь крайне сексуально, когда злишься?       Джерри, может, и снял с себя девчачьи шмотки, но пидорские замашки в нём так и остались.       Джон молча принимает сказанное вместе с протянутой банкой холодного пива, позволяя встать рядом с собой бывшей «кукле», а ныне «сердцееду».       — Сиду, по ходу, понравилась наша мисс Спанджен, — после короткой паузы Джерри вновь изрекает какую-то хуйню.       — Сиду понравился героин, которым ваша мисс Хуяджен его спонсирует.       Парень усмехается на колкость про его подругу, что летела за ним через весь океан.       — О нет, родной, он пока ещё не сидит на системе, чтобы так смотреть на своего дилера.       Джон отрывает тяжёлый взгляд от одного долбоёба, чтобы переложить эту тяжесть на другого рядом с собой.       — Что? — тот в шутливо-защитном жесте поднимает ладони на уровне груди. — Я просто делюсь своим наблюдением.       Пальцы с обгрызенными ногтями сжимают металлическое тело в руке, а им бы так хотелось сжать чужую глотку.       В это время размалёванная сука чувствует вседозволенность и наклоняется к Сиду, коротко с ним о чём-то говорит, после чего обращается к присутствующим, стараясь перекричать музыку:       — Эй! Есть выпивка покрепче?       — Виски пойдёт? — в тон ей отзывается Джерри.       Нэнси смотрит на Сида, тот слабо кивает.       — Пойдёт!       Джерри благополучно уводит эту дрянь за собой, оставляя Сида наконец-то одного. Тот будто ждал этого момента и несмело приподнимает голову, втыкается в Джона, что стоит прямо напротив, терпит пару секунд, пока в него стреляют целой обоймой из глаз и вновь опускает свою тупую бошку, нервно поправляя шипованный браслет на запястье.       И всё? Это всё, что он собирается делать: просто сидеть на жопе ровно, пока ему не принесут соску, а потом ещё чего потяжелее?       Соску в виде вискаря ему приносят довольно быстро, а тот довольно быстро её вскрывает и опрокидывает.       — Полегче только, слышишь? Тебя же опять стошнит, — предупреждает Нэнси, наблюдая за тем, как приятель её, оторвавшись от бутылки, корчится и кривится, а потом и вовсе закашливается из-за того, как глотку дерёт алкоголь. — Да что происходит, Сид? На тебе лица нет. Это из-за Джонни?       Тот бубнит что-то нечленораздельное, видно по нему, что обсуждать тему «гнилого» ему вообще не хочется, и тут ещё её ласковая ладошка совершает ненароком смертельную ошибку, вновь запустив пальцы в чужую грязную шевелюру.       — Я же просил — не трогай хаер! — гавкает Сид уже на серьёзных щах, громко и отчётливо, и отмахивается от девчонки, как от назойливой мухи, ударив её по запястью. Из зажатой в его руке бутылки выплёскивается тёмная жидкость, добавляя ещё больше пятен к его когда-то белой футболке и одновременно поливая драные колготки подруги.       Подруга морщится с возмущением, чуть отпрянув назад, рядом сидящие переключают на него своё внимание — в общем, всё, как он любит, получает целое шоу со зрителями. Сид делает ещё крупные глотки виски, потом со стуком ставит бутылку на пол и хочет уйти, как пальцы с красными ногтями хватают за предплечье с отчаянным вопросом: «Ты куда?!»       — Поссать! —вырывается Вишес и прямо шагает по развалившимся по полу ногам, наплевав, что периодически наступает на каждого второго.       Пошатнувшись, он выпадает в коридор, а там — сразу влево и заталкивает свою тушу в узкую сортирную комнатку. Дверь он за собой захлопывает не глядя, и тут же пристраивается к заблёванному унитазу. Его руки дрожат, когда он расстёгивает ширинку, а из-за накала эмоций в уголках глаз выступают слёзы, которые он тут же стирает рукавом куртки.       — Ебучий Роттен, — бормочет в спутанных чувствах, пытаясь справить нужду и проморгаться. Его тело качается на месте, и он упирается рукой в кафельную стенку перед собой, чтобы прицелиться и не обоссать себе ботинки.       — Сидни.       Он вздрагивает так, словно его огрели сзади, хотя голос Джона так и ощущается — болью в висках и звоном в ушах.       — Отъебись! — он наклоняется в бок, что плечом врезается в стенку. — Чё ты сюда вообще припёрся, а?! Всё было зашибись, пока тебя не было, говна ты кусок! Ах, с-с-сука… — шипит и жмурится от боли, когда чужая рука впивается в заднюю часть его шеи.       — Захлопнись нахуй и слушай сюда, — тихо и вкрадчиво произносит Джон, подойдя вплотную к его спине. Его личный запах Сид улавливает даже несмотря на зловонье в тесном толчке. — Я не собираюсь тешить твоё самолюбие и устраивать сцены, поэтому мой разговор с тобой будет крайней коротким: через две минуты, чтобы как штык — на улице, а если не выйдешь, то можешь ко мне больше не подходить. Усёк?       — Да пошёл ты, — огрызается Сид, когда его отпускают, а потом кричит ему вслед, оглянувшись через плечо: — Нахер ты мне сдался, гондон?!       Он продолжает цедить ругательства сквозь зубы, матеря Роттена за то, что вообще на свет родился, а когда нужду свою справляет, то выходит в коридор и делает ровно шаг, прежде чем вновь остановиться.       Его ноги будто попали в капкан, и он стоит, покачиваясь, поплывшим взглядом упираясь во входную дверь напротив, а потом — на друзей своих в гостиной, что так хорошо вечер проводили, пока Сид всё не испортил и девчонку, добрую, заботливую, невероятно красивую, не расстроил своим мудацким поведением.       И ещё эта цепь блядская, тяжёлая, свисающая с шеи, которую только он ощущал и видел, натягивалась с каждой прожитой секундой, пока усердно делал вид, что у него действительно есть выбор…       Он своё пропитанное вискарём и водкой тело небрежно выбрасывает на улицу, в холодную весеннюю ночь, где моросящий дождь тут же начинает покрывать его косуху мелкими каплями; оглядывается вокруг себя в безлюдном пространстве, всматривается в чёрные углы, куда не попадает свет уличного фонаря.       — Джон! — зовёт он надрывно, со психу, а голос его отражается от бетонных коробок вокруг, что устраивают невесёлый хоровод, кружась и перемещаясь.       На мгновение ему и правда кажется, что слишком долго тянул резину, что друг его, которого сейчас так сильно ненавидит, ушёл, не дождавшись, но шуршит подошва по влажному тротуару и сутулая фигура в чёрном пальто выходит из тени. Останавливается рядом, сохраняя пустоту между ними, как обычно держит дистанцию, только Сиду всё равно жарко становится и ноги его почти подкашиваются.       Сид думает, что это из-за алкоголя.       — Пошли, — говорит Джон и просто проходит мимо, уводя за собой растерянные чёрные глаза.       — Куда?       — Домой.       Джону не нужно оборачиваться, чтобы знать точно — его пёс идёт следом.

***

      Сид почти уверен, что Джон успокоился, раз сам, придушив свою извивающуюся, раздутую гордость, пришёл за ним и почти публично его забрал. Жест ему не свойственный, даже для него унизительный, и от этого так приятно на душе — сам почти приполз за ним.       Для кого-то, может, «почти» не считается, а для Сида это как чёрным по белому, как раскаты грома в тишине, как флаг капитуляции в разгаре битвы, потому что даже этого раньше он не видел.       В залитой алкоголем голове билось только: «Ему не похуй, не похуй, не похуй», что смог забыть о том, с чего всё началось.       Зато сам Джон, судя по всему, не забыл или не до конца всё-таки остыл, потому что когда с порога Сид, распалённый чувствами под алкоголем, полез к нему целоваться, считая, что они уже в зоне примирения, как друг его лучший плотно сжал зубы и отвернулся:       — Мыться, — сухо, коротко, приказом. Сида слегка это огрело: его улыбка, которая робко расцветала по дороге домой, вновь надломилась, но не рассыпалась осколками.       — Как скажешь.       Сид ныряет под душ, смывает грязь и насколько может избавляется от алкогольного дурмана. Он меняет грязную одежду на относительно чистые футболку и джинсы, убирает мокрые волосы назад, а после мотыльком летит к огню — в чужую спальню.       Во всей квартире свет горит только там и дверь заманчиво чуть приоткрыта. Комната, окрашенная в тускло-жёлтый цвет единственной лампочкой под потолком, встречает тишиной. Джон, сидя в кресле боком и свесив ноги с подлокотника, лениво листает «Мелоди Мейкер», и, кажется Сиду, что пытку игнорированием никто не отменял.       — Нет, — резко обрывает на корню робкое намерение подойти к нему ближе.       Намерений больше нет.       — Джон, — хнычет устало Сид и страдальчески ломает брови, замучившийся в край от всей это хуйни с демонстрацией того, какой он плохой человек, раз оступился с намеченной траектории правильности, обозначенную когда-то ими обоими.       Никакого героина.       Он ловит отчётливое чувство дежавю: такие же родные, голубые глаза надменно тычут в него остриём ножа, словно проверяя его чувствительность и жизнеспособность; такие же плотно сжатые узкие губы, прячущие оскал раздражения и гневные тирады разочарования; и всё та же собственная отчаянная потребность в одобрении, признании, внимании и ёбанной любви.       Единственная разница здесь лишь в том, что он давно перестал пытаться заслужить любовь матери.       — Раздевайся.       Сухо, коротко, приказом, но в то же время вызывая личное землетрясение. Джон цепляется пальцами за уголок страницы, которую переворачивает, Сид — за края своей футболки, которую рывком с себя снимает. Шелест страниц на секунду сливается с шуршащим звуком падающих на пол джинс. Джон рассматривает картинки в журнале, словно они намного интереснее, нежели обнажённый пацан, который после душа даже не стал надевать нижнее бельё и теперь покорно ждёт его следующее указание.       На каком-то интуитивном, собачьем уровне Сид чует правила игры и не говорит ни слова и жалостливую морду не строит. И, может быть, тому виной оставшейся градус алкоголя в крови, но на этом эмоциональном пустыре, где ничего не происходит, его член вдруг вздрагивает.       Его член чуть ли не встаёт по стойке смирно, когда Джон на него всё-таки смотрит: прямо, открыто, напряжённо, неспешно водит холодным лезвием глаз по коже, а оно — острее бритвы, царапает и оставляет жгучие следы, о существовании которых знают только они вдвоём.       Вот их маленький мирок — тесная клетка, с обеих сторон впивающая в плоть металлическими прутьями.       В этот момент, в эту блядскую секунду, когда Джон на него так смотрит, так откровенно и долгожданно, когда они наедине с друг другом и поблизости никого нет, то Сиду кажется, что эту клетку он ни за что на свете не покинет, как бы неудобно и порой невыносимо в ней ни было.       Как бы иногда не тянуло его на волю, он прикован к тому, на чей кулак намотана цепь.       — На четвереньки.       Он сделает всё, лишь бы Джон простил, лишь бы Джон погладил, одобрил, сказал, что молодец. Сид бы, наверное, не чувствовал себя таким дерьмом, не чувствовал себя таким потерянным на сцене, если Джон сказал бы хотя бы раз: «Сидни, ты сегодня хорошо постарался».       Опустившись вниз, прижимая коленями и ладонями протёртый, грязный ворс, приклонив голову в покорном жесте, Сид не ожидает похвалы, но хотя бы блядского прощения.       Хотя бы пусть как раньше, лишь бы не оставлял одного. Только не сейчас, когда даже вместе так хуёво.       Кресло скрипит, тонкий журнал шлёпается на пол. Сид ждёт, когда послышатся твёрдые шаги, когда рука грубо схватит за волосы, когда шею сожмут пальцы, а после — он очень надеется — в губы ему врежутся губы чужие, жгучий язык скользнёт в его пересохшее от волнения полость рта…       Но есть только тишина, которую нарушают лишь срывающиеся вниз капли с мокрых волос, и появляющиеся маленькие пятнышки на ворсе, по которым Сид считает прожитые в таком унизительном положении секунды.       — К ноге, — приказ рассекает воздух хлыстом.       Джон сжимает сердце, даже не протягивая руку, даже не вставая с кресла. Он убивает гордость одним взглядом, одной фразой, одной интонацией голоса, выпускает кровь наружу, обливая лицо Сида стыдливой краской смущения и унижения. Сид поднимает голову и вопрос читается в его ошарашенных, неверующих в услышанное, глазах.       — Издеваешься?       — Издеваюсь, — равнодушно звучит в ответ и окаменелая маска приклеена к лицу его близкого друга.       Его палача.       Невидимая цепь натягивается, звякнув, ошейник душит — и обнажённое тело, измождённое муками вины и ненавистью к себе, покорно ползёт вперёд. Жёсткий ворс натирает колени, мелкий мусор впивается в ладони, замок, свисающий с шеи, покачивается в такт.       Его не нужно уговаривать. Он знает своё место.       Шесть метров ощущаются шестью километрами — его путь позора, демонстрация раскаяния, признание поражения в их войне, в которой Джон всегда выходит победителем.       Замшевые криперы, покрытые грязью городских луж, разъезжаются в стороны, запах недавно выкуренных «Мальборо» и уличной сырости сотрясает комнатный воздух. Сид заползает в освобождённое для него место между ног словно корабль причаливший в порт и робко смотрит вверх.       Джон залезает в карман брюк и достаёт пачку сигарет вместе с зажигалкой.       — Расстёгивай.       Уточнения не следуют и не следуют излишние вопросы, но только Сид садится на колени, чтобы потянуться вперёд, как его тут же обжигают стальным: «Без рук».       Слова бьют под дых, что не только выбивает кислород из лёгких, но и голову на мгновение пускают по кругу. Сид вновь поднимается на четвереньки и вытягивает голову вперёд, к натянутым брюкам в промежности, где чужой запах становится сильнее, а температура своего тела — выше.       Щелчок зажигалки, табачный дым в воздух. У Джона в зубах сигарета, а у Сида — собачка его ширинки.       Вжик.       Джон сидит в кресле, казалось бы, в расслабленной манере, покуривает неспешно, с псевдо аристократичной надменностью наблюдая, как лучший друг в его ногах пытается справится с пуговицей в тугой петле. Тот, стиснув челюстью край брюк, дёргает головой назад и мотает ею в стороны, ну точно псина.       Только через несколько секунд этой псине наконец-то удаётся расстегнуть чужие штаны.       Ладонь на голове ощущается как хозяйская похвала — без слов она скользит дальше к макушке, зарываясь во влажную смоль волос, плавно и обманчиво ласково спускается к затылку.       — Лизать, — совсем не ласково, грубо, пошло, с давлением руки, но Сид не сопротивляется и охотно припадает губами к передней части выглядывающих трусов. Совсем небольшой участок синей ткани — мишень, где нужно усердно работать, чтобы зализать чужую обиду, выпросить прощение.       И заставить член встать.       Джон выдыхает дым через нос, а Сид зарывается носом в распахнутые штаны.       — Стяни.       Отрывается только для того, чтобы зацепиться пальцами за пояс брюк и тут же остановиться, в замешательстве и с неуверенным вопросом в глазах обратиться к Джону в полном молчании.       — Ну? — нетерпеливое, раздражённое, капризное даже, и бровь выгибается ещё так по-сучьему.       Командная работа происходит успешно: Джон на мгновение приподнимает бёдра, и Сид наспех стягивает ненужное до середины бёдер, после чего тут же роняет язык на выпуклость, что стала обнадеживающе твёрже.       Никогда прежде Сид не хотел стояк Джона до такой степени, ведь до такой степени они прежде не ссорились.       Влажные узоры вырисовываются и темнеют на ткани, контур плоти проступает и виднеется чётче. Голова спускается ниже, чтобы провести языком вверх, а дорожку обратно выложить поцелуями. И потом повторить всё заново.       Заново.       Заново.       — Тот раз — который был по счёту?       Сид замирает лишь на мгновение прежде чем озвучить: «Первый».       — А если спрошу у других, то получу такой же ответ?       И заново, только в этот раз слюны больше и поцелуи крепче, чтобы смягчить падение в чужих глазах.       — Это должно было случиться, да? Яблоко от яблони.       Сид прерывается и бормочет прямо над спрятанным под тканью членом:       — Я не торчок.       — Она тебе такую же лапшу на уши вешала?       Ласки прекращаются, и взгляд вверх исподлобья. Сид хочет сказать то, что повторяет себе на протяжении долгих лет с самого детства: «Я не буду как она».       Не будет торчком, не будет эгоистом, не будет слабаком, не будет хладнокровной сукой.       Он хочет сказать, что в отличии от матери, для него вся эта тема с героином временно, ненадолго, что это сейчас ему плохо, а потом, когда почувствует на сцене уверенность, когда овладеет бас-гитарой по-настоящему, когда впишется как реальный четвёртый пистолет, вот тогда, определённо точно, «хмурый» канет в лету…       Но Сид молчит, потому что видит лицо Джона, холодной стенной возвышающиеся над ним, и понимает, что на этом суде никакие слова не выбьют ему оправдание. Поэтому он действует: обхватывает губами тот участок, на котором виднеется тёмное, сочащиеся влагой, пятно, и начинает посасывать.       Член слегка вздрагивает, Джон — нет.       — Хуёво стараешься, — выносит вердикт судья и сигаретный пепел чёрным снегом оседает на коже, обжигая.       — С-с-с, — втягивает сквозь зубы Сид и уводит голову в сторону. Ладонь на его затылке возвращает его обратно и тычет носом в место, где у него есть шанс искупить свою вину.       Сид пытается это сделать, стремясь взять губами больше, но ткань не позволяет, натягиваясь на выпирающем конце.       Властным движением пальцы сгребают волосы в охапку и опрокидывают голову назад.       — Отсосать хочешь? — спрашивает Джон, удерживая в кулаке так, чтобы видеть лицо напротив.       У Сида в таком положении остаются приоткрытыми губы и они хрипят:       — Да.       Ответ словно не верный: желваки на челюсти Джона шевелятся и ноздри раздуваются. Он освобождает руку от сигареты, сжав её зубами, а после освобождает член, резко вытащив его из кармана трусов.       — Тогда соси, — и голову опускает так, чтобы ткнуть концом в щёку, оставляя влажную метку.       Сид поддевает языком снизу, совсем ласково мазнув, а потом надевается сверху, осторожно помещая в рот почти до середины. Его глаза прикрываются, а глотка выпускает тихий, приглушённый стон.       Джон вместо стона выпускает табачный дым и порцию яда:       — Да уж, видела бы тебя сейчас твоя подружка: стоишь тут раком с голой задницей и прилежно заглатываешь мой хер. Неужели так соскучился?       Сид реагирует плавным покачиванием и влажным хлюпаньем, послушанием и отчаянным желанием удовлетворить того, кого ненароком обидел. Он не говорит: «Извини», он старательно втягивает щёки, следуя правилу «без рук».              — Знаешь, я ведь был почти уверен, что ты пидор, — размеренно говорит Джон, будто происходящее его совершенно не касается, — а оказывается ты просто по шлюхам сохнешь. Да ведь, Сидни? Ты сохнешь по ней?       Мозг Сида отключен, оставив голову двигаться по инерции, по заученной, надёжной инструкции. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх…       — Отвечай, когда с тобой разговаривают, сучёныш мелкий!       Тот выпускает горячую плоть изо рта и лопочет: «Мы просто друзья».       Синие глаза падают в район его подбородка, покрытого смесью их общих жидкостей.       — Как мы с тобой? — и слышится в усмешке этой нечто горькое, что Сид своим затуманенным мозгом не в силах обработать и разобрать. Он чует подвох, какой-то запах глубинной обиды или другого тяжёлого чувства, что бередит внутренности Джона.       Только смотрит на него со своего места возле его ног и ни черта не видит.       Он не в состоянии думать и единственное, на что способен прямо сейчас — это вновь открыть рот и принять поглубже, губами скользя по влажному стволу.       Вверх-вниз, вверх-вниз...       Но стараний всё равно недостаточно: он слышит короткое рычание и чувствует, как давление на затылок усиливается, заставляя брать всё больше и больше, пока кончик носа не зарывается в лобковых волосах.       Сид не жадный и не привередливый, пожалуйста, пользуйтесь, только не надо делать вид, что он чужой и прокажённый. Лучше терпеть, как долбят в горло и внутрь кончают, чем это блядское одиночество, насилующее куда хлеще озлобленного Роттена.       Он ведь уже и приспособился, научился, набрался опыта и знает, что нужно расслабиться и дышать через нос, только при таком интенсивном ритме опыта его хватает на секунд двадцать, а когда его вдруг удерживают на месте, загрузив рот полностью, и дыхание становится для него непозволительной роскошью, то ломается как мел под тяжёлой подошвой, издаёт клокочущий звук, ладонями упирается в разведённые перед ними бёдра и пытается отстранится, чтоб хотя бы не так глубоко, хотя бы с передышкой, он же сейчас тут всё уделает, Джон!       — Ох, Сидни, — сквозь пульсацию в ушах доносится до него притворно-разочарованное, — ты до сих пор не научился минеты делать. Может, тебе стоит взять уроки у своей потаскушки-янки, а? Пусть покажет, как работают настоящие профи.       Давление из-за происходящего поднимается так сильно, что у Сида глазные яблоки вот-вот из орбит выпадут, а выступившие вены на лбу повзрываются к чёртовой матери. И вот, издав финальный звук надвигающейся катастрофы, пацан смеет проявить сопротивление и с силой поддаётся назад. На удивление, его даже не пытаются остановить, поэтому он с грохотом рушится на задницу, что некоторые пластинки, стоящие на комоде, солидарно заваливаются набок.       Джон, восседающий над ним в старом кресле словно монарх на золотом троне, совсем не выглядит разочарованным из-за прерванного развлечения: он в расслабленном движении откидывается на спинку, делает глубокую затяжку и не сводит глаз с того, кто валяется внизу.       Дрожащие конечности, перепачканное смазкой и слюной пунцовое лицо, натёртые о твёрдость ярко-алые губы; на коленках — красные следы от ворса и прилипший мелкий мусор, в глазах — застывшая влага после пережитого напряжения.       — Выглядишь заёбанным, — комментирует Джон, хмыкнув.       — Роттен, блять… — сипло отзывается Сид с искорёженной гримасой и небрежно вытирает лицо. — Если хочешь меня придушить, то сделай это руками, а не хером.       — А что, тебе не понравилось? Хотя можешь не отвечать, я и так вижу, — и нога змеёй подползает к промежности, чтобы прикоснуться ботинком к эрегированному члену, с которого свисает тонкая нить предэякулята. — Течёшь, как сука.       От прикосновения грубого материала Сида прошибает дрожью и он закусывает губу, что кажется Джону похабным жестом, заслуживающим, чтобы медленно пройтись рельефной стороной подошвы по чувствительному органу.       — Как же у тебя жёстко стоит на подобные извращения. Больной ублюдок, ты всегда на это дрочил, а теперь воплотил свои грязные фантазии в реальность: наркотики, шлюха и тот, кто может тебе хер придавить, а ты от этого кончишь. Хочешь кончить, Сидни?       Твёрдая резина приятно-болезненно скребёт по коже, что колени приглашающе расходятся в стороны, а спина прогибается назад. Сид не думает о происходящем, не представляет себя со стороны, не анализирует действия Джона. Прямо сейчас ему хорошо и он, ни разу к себе так и не прикоснувшись за всё это время, хочет получить разрядку.       — Что, даже не дёрнешься? Думаешь, не наступлю? — ботинок нависает над уязвимым местом, которое Сид даже не пытается прикрыть или отодвинуть.       Его тело напряженно, он облизывает свои припухшие губы, а сам с затуманенным мозгом и поплывшим взглядом смотрит вниз на ногу Джона, что норовит сделать что-то очень, очень плохое.       А член можно сломать? Насколько будет больно по шкале от нуля до десяти?       — Если я сломаю тебе хер, то ты не сможешь трахать свою грёбаную шлюху.       По шкале от нуля до десяти насколько обидно Джону что он готов размазать по полу яйца своего приятеля, как какую-то сраную глазунью?       — Падла, — выплёвывает Джон и ногу убирает.       Сид выдыхает, осознавая, что задержал дыхание то ли от страха, то ли, блять, от предвкушения, что даже с его точки зрения это было слишком. Но отсиживаться и обмозговать произошедшее ему не позволяют, потому что звучит команда: «Встань» и пацан её беспрекословно выполняет.       — Ко мне.       Подходит, останавливается и разворачивается, когда просят — точнее, требуют. Ладонь нажимает ему на спину, заставляя наклониться вперёд. Сид даже чувствует облегчение, что ставят в такую позу — значит, его истерзанная глотка на сегодня может отдыхать.       — Ты в курсе, что пацаны уже думают вытурить тебя из группы? — говорит Джон, сидя позади, а потом смачно плюёт меж подставленных для него ягодиц и большим пальцем размазывает слюну. — Никто не хочет связываться с наркоманами.       — Я же сказал, что не торчок… — Сид реагирует с заметным раздражением, упираясь ладонями в собственные колени, а потом прикрывает глаза, пока табун мурашек пробегает из-за прохладной влаги на чувствительном месте.       — Да всем похуй, кем ты себя считаешь, хоть королевой Елизаветой, — большой палец бесцеремонно прижимается к сжатому отверстию, — главное, что от тебя уже проблемы.       — Какие проблемы? — пацан оглядывается назад, чтобы продемонстрировать лицом своё несогласие. — Я ничего не сделал!       — Вот именно, что нихуя ты не сделал для группы, — и резкий толчок, из-за которого Сид дёргается, болезненно шипит и сильнее сжимается. — Бас ты забросил, репетицию проебал…       — Какую, ах, блять… репетицию?       — Вот видишь, Сидни, ты даже не в курсе дел в группе, в которую так жалобно просился. И как думаешь, почему?       Габариты пальца для скудно смазанного слюной узкого отверстия кажется отдельным испытанием, которое Сиду предстоит сегодня пережить. Он сквозь саднящее чувство пытается вслушаться в то, что ему говорят, но голова и так давно работает без пилота, что тяжело вообще что-то отвечать, к тому же пытаться выстроить собственную защиту.       — Я не… я не знаю, ах, Джон, больно…       — В смысле ты не знаешь? Снова под дурачка косишь? — и толкает до самого основания, вызывая стон. — Чем ты занимался всю эту неделю?       Голова Сида обречённо повисает, когда Джон начинает двигать рукой взад-вперёд, ноги расставляются шире, чтобы сбавить болезненные ощущения. Он морщится и бормочет:       — Тусил с ребятами…       — И гонял по вене! — Джон резко вынимает палец, чтобы со всем своим раздражением звонко ударить ладонью по ягодице, а вернуться в отверстие уже с двумя, вызывая новый скулёж. — Хватит срать мне в уши и притворяться невинным, паршивец, тебе же хуже.       — Я не вру, бля, клянусь! — повышает голос Сид и тут же невольно стонет громче. — Не ширялся я, честное слово, только один… один раз, когда пришёл после… м-м-м, после нашей последней встречи на хате… Ах, твою мать, Джон, не так резко, дай привыкнуть…       — То есть ты просто был с ней? Без героина? — темп на удивление Сида действительно замедляется, будто Джон к нему прислушивается, и пацан кивает утвердительно головой, поджимая губы, и несмело оглядывается через плечо:       — Я не хотел тебя расстраивать, — говорит он с виноватой мордой. — Прости.       Роттен отстраняется, вытирает испачканные пальцы о собственную штанину, после чего вновь достаёт пачку сигарет с зажигалкой и прикуривает уже вторую подряд.       — Пиздец, — говорит он вновь с этой горькой ухмылкой, которая на пару мгновений растягивается кривой линией по хмурому, бледному лицу, — она реально тебе нравится.       Сид выпрямляется на дрожащих ногах, убирает назад растрёпанные волосы, которые уже заметно высохли после душа, хотя всё его тело, напротив, было покрыто испариной. Он говорит своему лучшему другу со всей искренностью:       — Она бы тебе тоже понравилась, если бы ты ей дал шанс.       — О, правда? — синие глаза прищуриваются, а щёки с жадностью втягивают никотин. — Хочешь, чтобы мы все втроём дружили? Были такой маленькой, миленькой дружной общиной, как те сраные хиппи? Глотали таблетки, иногда кололись, много трахались. Это ещё одна твоя влажная фантазия — устроить групповуху под веществами?       — Я не говорил этого. И при чём тут секс?       — Конечно, не при чём, а что ты трахаешься с нами обоими и больше ни с кем — просто совпадение.       — К чему ты клонишь, Джон? Я не догоняю.       — Ну естественно, не догоняешь. Ты же тупой, как пробка.       Очевидная недосказанность Сида бесит как бирка на внутренней стороне футболки. У него болит горло, голова и задница, а ещё ноет сердце прямо сейчас, в эту минуту, потому что самый близкий человек таит на него глубокую обиду и ебёт мозг, а он не понимает, что должен ещё сделать и как сильно прогнуться, чтобы получить своё снисходительное прощение.       Хотя, кажется, он уже не понимает, где конкретно накосячил.       — Ты ей о нас рассказывал? — вдруг спрашивает Джон.       — Нет, с чего бы мне это делать?       — Хорошо, — кивает, стряхивает пепел на журнал, что всё так же валялся возле кресла. — Тогда придумаешь, как объяснить ожог.       Сид с растерянным видом сводит брови к переносице:       — Какой ожог?       — Этот.       Сид вскрикивает от внезапной пронзительной боли, когда сигарету тушат о его задницу как о пепельницу, с чувством вжимая и очевидно упиваясь искорёженной гримасой пацана. Он предпринимает попытку увернуться только раз, но его хватают за бедро, заставляя стоять на месте.       Но он бы мог вырваться, если бы захотел.       Если бы он только захотел, то ничего вообще бы не было: ни унижений, ни оскорблений, ни всех этих пустых разговоров, где он всё равно ни хера не понимает и оказывается крайним. Не было бы вообще ничего, если бы только он захотел уйти и не вернуться, остаться с Нэнси ни только на вечеринке, а тогда, когда она предлагала и не раз.       Она, может, и могла нравится Сиду настолько, что это могло взбесить Джона — из-за чувства собственности, уязвимого эго или ещё чего — и подвигнуть поставить на нём своё клеймо, как на скотине, только правда в том, что не настолько.       Поэтому Сид делает выбор.       Выбор всегда в пользу Джона, чтобы ни случилось, потому что без него у Сида нет будущего — он это уяснил ещё в колледже, когда патлатый Лайдон обратил на него своё внимание, спас от одиночества и приручил к себе, прикармливая своеобразной заботой и держа на поводке контроля; учил как правильно жить и ненавидеть.       Когда сигарету отбрасывают в сторону, Сид со страдальческой гримасой смотрит на круглый ожог, а потом видит на руке у Джона целую цепочку таких же, только давно заживших…       И становится унизительно приятно.       — Садись, — сухим тоном выдаёт очередной приказ Джон, удобнее устроившись в кресле.       Сид покорен как натренированная ручная собачка, без лишних слов и скулежей кладёт лапу на плечо своему хозяину и перекидывает через него свою ногу. Просовывает между чужими бёдрами и подлокотниками кресла свои колени; сплюнув на собственные пальцы, заводит их сзади, размазывает небрежно, даже сам не веря, что это может как-то сделать процесс менее болезненным, а потом осторожно опускается вниз, сдавленно мыча. Джон обхватывает его снизу за подбородок и заставляет смотреть на себя:       — Если кончишь первым, то заставлю вылизать. Понял?       Сид кивает-кивает, а потом начинает двигаться. Поза для него непривычная, неудобная даже, но возбуждение, которое на протяжении всего этого времени то нарастало, то сдувалось, вновь приобретает обороты, и вот уже боль в заднице ощущается привлекательной остротой, смешивающейся с удовольствием от того, как глубоко член Джона погружается в него.       Прикрыв глаза, Сид отдаётся ощущениям, прилежно и старательно двигая бёдрами, что кресло скрипит в такт шлепкам плоти о плоть. Быстрее и резче, ещё и ещё. Голова его то опрокидывается назад, то опускается вниз, ладони его цепляются за острые плечи, хватают спинку кресла, иногда отросшими ногтями царапают обои на стене.       Слова закончились, иссякли, выдохлись. Джон больше не сыплет оскорблениями, хотя и лицо его не светится от счастья, видя, как преданно его лучший друг ездит на нём верхом. Иногда он уворачивается от рук, что пытаются его обнять неосознанно за шею или от пятерни этой, которая заползает в короткие тёмные волосы.       Тёмные волосы, которые Джон покрасил сразу после того, как Сид попал в группу.       Блять.       — Ах, Джон, мне так жаль, так жаль, — сквозь стоны бормочет Сид словно в бреду, продолжая энергично насаживаться на твёрдую плоть. — Я подвёл тебя, м-м-м, бля, но я… ах, я не буду. Обещаю, я больше не буду…       Джон скрипит зубами и вновь снимает с себя руки, что пытаются его лианами обнять и прижать к себе. На его лбу выступил пот, на члене Сида — жидкость, что слизью норовит упасть на его живот. Джон расстёгивает свою рубашку и отвечает:       — Не смей кончать раньше меня, слышишь?       Сид кивает-кивает и отклоняется назад, заводя руки за спину и упираясь ладонями в колени Джона. Его тонкая кожа натягивается на рёбрах, замок на цепочке свисает на бок. Его покачивающийся член почти не касается чужого живота.       Каждый раз, когда Сид опускается по стволу вниз, его раненая сигаретой ягодица ударяется о бедро Джона. Боль смешивается вместе с удовольствием, что невозможно разобрать, где есть что.       Боль — это точно плохо?       Не то, чтобы Сиду сейчас хотелось вникать в свои ощущения, кроме того, что он отчаянно хочет кончить.       Его руку на пол пути к изнывающей плоти перехватывают и заламывают за спину.       — Не смей, я сказал! Сид! — Джон не выдерживает и отвисает оплеуху точь по ожогу.       А тот, задохнувшись от пронзительного чувства, распахивает глаза и рот в немом вскрике, после чего дугой выгибается назад, сжимается и замирает.       — Ёбанный в рот! — рявкает Джон в возмущении, когда на его живот всё-таки выливают целую порцию семени. Он не позволяет очухаться Сиду, резко подхватывает его за бёдра и, сползая ниже по спинке кресла, заваливает пацана на себя, чтобы самому остервенело начать загонять член во всё ещё дрожащее после оглушительного оргазма тело. — Тупорылый мудак, никогда меня не слушаешься, — ворчит он сквозь сжатую челюсть, пока вколачивается в него.       Сид всё ещё приходит в себя в то время, когда Джон крепко сжимает его в руках и кончает внутрь. Это был первый раз, когда они занялись сексом без резинки, но от этого непривычного, странного чувства накатывает извращённое удовольствие — только в него Джон мог так излиться.       — Слезай, — продолжает приказывать Джон и грубо сбрасывает долговязое тело с себя, чтобы встать на ноги и обнаружить, насколько сильно они затекли. — Грязная свинья, всего меня уделал, фу нахуй, — он озвучивает свои мысли, когда брезгливо осматривает белёсые подтёки на своей коже. Натянув штаны вместе с трусами одной рукой, оглядывается по сторонам, пытаясь найти что-то, чем мог бы вытереть оставленное приятелем безобразие, как ощущает вдруг ослабевшие чужие пальцы на предплечье. — Что… — он осекается, когда видит, как Сид, очевидно, всё ещё не в себе, вновь опускается перед ним на колени и молча припадает губами к его испачканному животу.       Он с прикрытыми глазами слизывает то, что сам выпустил, не задумываясь, не корчась и не жалуясь. Ошарашенный Джон только следит за ним все те несколько секунд, пока тот неспешно омывает языком его кожу, не в силах ни пошевелиться, ни что-то сказать.       Потом Сид отстраняется и вытирает ладонью губы:       — Всё.       — Какого чёрта… — едва выдавливает из себя Джон не веря в то, что только что произошло.       — Ты сказал вылизать, если буду первым. Забыл?       Джон, погружённый в собственные мысли, действительно забыл, что говорил в процессе гнева, но он точно не думал, что дойдёт до этого момента. А Сид просто взял и сделал это?       — Теперь ты больше не будешь на меня обижаться? — с такой наивной надеждой в голосе спрашивает он, пока всё ещё стоит на коленях растрёпанный, покрасневший, затраханный. И взгляд его такой привычный, снизу вверх, жалкий, умоляющий и отчаянно преданный точно у дворовой псины, которую Джон когда-то давно приручил к себе.       Молчание в ответ заставляет Сида напрячься, с волнением смотреть на то, как лучший друг отстраняется и идёт к выходу из душной спальни.       — Джон? — от беспокойства и нарастающего страха его голос звучит выше обычного.       Тот открывает дверь и останавливается, смотрит куда-то в пол, а потом просит:       — Просто не проеби всё, ладно?       К сожалению, у Сида всегда есть возможность сделать выбор.