Стерпится — слюбится

В светлице кипела работа. Рассевшись по лавкам у окна, подружки и неизменная Палашка, ловко орудуя иголками, строчили красными нитками узоры по ткани. Полотенца, убрусы, скатерти, кушаки… Сколько всего нужно было справить, украсить, вышить! Подношения жениху, его родне, гостям… Всех требуется одарить, все нужно успеть, а ведь свадьба уже совсем близехонько… Как и всегда за рукоделием, не обходилось без пения. Только теперь это были не задорные звонкие припевы, а тягостные, унылые причитания — как и полагается накануне свадьбы. Невеста, она ведь все равно что покойница, не будет ее больше ни для родителей, ни для подружек, ни для веселых игр и забав. Все, кончилось беззаботное девичество, впереди только унылые годы бок о бок с постылым мужем, которого нужно слушаться как своего господина; дни в трудах и заботах, дети, хозяйство… Ничего удивительного, что провожать девушку к венцу — все одно что хоронить, самое время выть да горевать. Вот и Ксеня, подружка разлюбезная, затянула тоскливо:

Поля ли мои, поля чистые, Лужки мои зелёные, Травушки шёлковые, Цветки мои лазоревые! Любила я по вам гулять, Я по вам гулять, красоватися, Своей путевою косой выхвалятися; Уж одна была у меня коса Да две волюшки, Две волюшки, и обе вольные; Хоть две у меня будут косы, Да одна волюшка, Одна волюшка, и та невольная…

Евгения, слушая заунывные причитания, хмурилась все сильнее. Едва допела Ксения, подхватить невеселый мотив собралась Настасья — песню про рябину, что пошатнули, погнули буйные ветры. И также молодая жена должна будет преклониться перед своим нелюбимым мужем…       — Да что вы заладили, девки! — сверкнула глазами княжна, сердито отбросив рукоделие. — Завыли, ну чисто на похоронах! Не померла я покуда и не собираюсь!       — Ты что, Евгеньюшка? — робко шепнула тишайшая Агафья. — Ведь по обычаю положено… Но Евгению уже было не унять! Легко вскочив со своего места, она тряхнула головой, откидывая назад тяжелую косу, сбросила с плеч теплый цветастый платок… И понеслась! Нельзя, невозможно было не поддаться этой разудалой шальной веселости — и подружки, как одна, стройно подхватили легкий живой напев.

Ах вы, сени мои, сени, Сени новые мои, Сени новые кленовые, Решетчатые!..

Звенела, переливалась песня, стучали по полу каблучки. Волосы растрепались, щеки разрумянились — и, подхваченная бойким ритмом, увлеченная стремительной пляской, княжна даже не сразу услышала, как песня оборвалась в самом разгаре — и, недоуменно обернувшись на притихших подружек, лишь потом оглянулась к двери, запоздало заметив чужой взгляд. Прислонившись к косяку, в светлице стоял князь Булатов, не сводя теплых смеющихся глаз с растерянной княжны — запыхавшейся, лихорадочно-веселой, румяной, еще не остывшей от самозабвенного, лихого, беспечного танца. «Не подействовала отсушка!» — горько мелькнула единственная мысль у Евгении, едва она встретилась взглядом с этими спокойными ласковыми глазами. Да, охладевший, бесчувственный, равнодушный мужчина смотреть так не мог…

***

Звенела посуда, журчали беззаботные разговоры, прерываемые то и дело всплесками девичьего смеха. В малой столовой быстро затеяли угощение, Палашка с парой сенных девушек сноровисто накрыли на стол — на блюдах и блюдцах появились мед, мороженая брусника, пироги, левашники, пряники… Евгения, не принимая участия в общем веселье, притихла на лавке, пока подружки, весело переговариваясь, смеясь, бросая искоса любопытные взгляды на князя, разбирали подарки — кружева, ленты, бусы, еще какие-то мелочи… Пуще всех красовалась Дунька, уже пару лет как засидевшаяся в девках — поглядывала на гостя жгучими черными глазами, поводила мягкими плечами, кусала полные вишневые губы, играла кончиком пышной косы… Вот бесстыжая, равнодушно подумала княжна, перед чужим женихом, женихом лучшей подружки рисуется, будто на смотринах… Да разве она была бы против, сумей Дунька зачаровать, пленить, увлечь князя… Уж они-то, небось, поладили бы — Дунька с ее нерастраченной бесстыдной пылкостью и женолюбивый князь, охочий до девичьих прелестей… Но сейчас, как бы ей ни хотелось, Евгения ни в чем не могла упрекнуть жениха — хоть он и улыбался мельком всем прочим, что-то рассказывал, что-то спрашивал, все равно княжна беспрестанно чувствовала на себе его серьезный ласковый взгляд. И в очередной раз Евгения тоскливо подумала об этой неизъяснимой, удивительной для нее силе его обаяния, которому, кажется, поддавались все от мала до велика, увидев Ивана лишь раз. И только ее саму это поразительное очарование никак не сумело тронуть… Шумя, толкаясь локтями и боками, хихикая, перешептываясь, девицы высыпали из столовой на улицу, где стояла богатая упряжка гостя — поглазеть, поахать, поудивляться. Даже Дунька и то вскочила, то ли ее так разобрало любопытство, то ли поняла наконец, что чужому жениху она, несмотря на все ухищрения, вовсе неинтересна… Евгения, замешкавшись, выскользнуть из-за стола не успела — да и все равно хозяйка не смогла бы уйти, бросая гостя в одиночестве. А остальных, кажется, и не смутило ничуть, что оставляют жениха и невесту одних, даже верная Палашка, и та сбежала… Когда князь очутился рядом на лавке, Евгения так и сжалась вся, будто испуганный зверек, не знавший, куда забиться — даже взглядом заполошно заметалась по комнатке, будто искала укрытие.       — Ты не бойся, княжна, — негромко, вкрадчиво заговорил князь, присев неподалеку, — я тебя не обижу… И ни о чем не тревожься, неужто я не разумею, что девке молодой петь да плясать охота?.. Уж в тереме на семь замков не запру, коли повеселиться охота придет… Евгения молчала, не поднимая глаз. Хоть он и сидел не так уж и близко, ее все равно кинуло в жар и озноб одновременно — и снова возникло это дикое, бессознательное желание бежать отсюда куда подальше, бежать, не разбирая дороги…       — Хоть бы взглянула разок, — вздохнул Иван, глядя на низко склоненную русую голову. — Жених я тебе, как-никак. Нам еще вместе век вековать… Да неужто я страшный такой? — прибавил с тихой усмешкой, слегка коснувшись ее руки. Но Евгении хватило и этого — дернувшись, будто ужаленная змеей, она вскинула голову, обжигая жениха бешеным сиянием ярко-синих испуганных глаз.       — Не страшный, — выдавила через силу, смотря в его лицо — на мужественные черты, на улыбающиеся насмешливо губы, на лучики морщинок, расходящиеся от глаз. Да, назвать его некрасивым было нельзя — но что, что могла она поделать с собою, если при одной мысли о том, что ей придется коротать с ним всю жизнь, ее будто кидало в беспросветно-ледяную пучину страха, отчаянья, безысходности…       — Ну, уже что-то, — вновь усмехнулся князь. — Лиха беда начало… А пальцы-то совсем ледяные, — заметил, обхватывая обеими руками ее холодную онемевшую ладонь. — Я вот как раз на седмице в Новгород по делам отправляюсь, с гостинцами возвернусь… Рукав из чернобурки желаешь иль соболиный? А может, еще что в подарок раздобыть? Евгения, оцепенев, не могла даже освободить руку из этих крепких горячих тисков — вся будто окаменела, и только мельком отчаянно трепыхнулась мысль, как много он себе позволяет — и никто, ни родители, ни даже она сама не могут этому воспрепятствовать. Что за сила, что за власть в нем необоримая!.. Встряхнувшись, княжна наконец нашла в себе силы вырвать ладонь, уставившись на гостя со всей строптивой непримиримостью.       — Не надобно мне ничего! — ответила дерзко, отодвигаясь на самый край лавки. — Не надобно! Но и эта внезапная вспышка не рассердила князя, не сумела вывести его из себя. Булатов лишь рассмеялся, слегка качнув головой.       — Да что ты за девица такая, что никаких нарядов, уборов да подарков тебе не надобно? И ладно бы собой нехороша оказалась, так ведь краше еще поискать! Иные-то целыми днями перед зеркалом крутятся, на себя насмотреться не могут… А чем же тебе угодить? Чем порадовать?       — Не нужно мне ничего! — упрямо повторила Евгения, судорожно стискивая дрожащие пальцы. По лицу Булатова промелькнула тень — как смутный отблеск грозы вдалеке. Евгения невольно вся сжалась, решив, что своим упорством все-таки обозлила князя, но внешне тот остался совершенно спокоен. Сунул руку за пазуху, достав что-то, замотанное в простую неприметную ткань.       — Может, сей подарок тебя потешит? — спросил глухо, небрежно швырнув сверток на стол. Княжна не тронулась с места, не прикоснувшись к подношению. Сердце забилось испуганно, часто-часто — как будто она уже заранее почуяла какой-то подвох, еще не успев ничего понять. — Ты разверни, погляди, — настойчиво сказал Иван, пристально смотря на нее. И еще требовательнее, жестче повторил вновь: — Разверни! Сама не зная, почему повинуется этому властному голосу, Евгения неловкими пальцами распутала бечевку, стягивающую сверток. И сама не поняла, как сумела удержать вскрик, уставившись на подарок едва ли не в ужасе. На столе, сверкая и переливаясь, играло разноцветными огнями дивное ожерелье. То самое, что она отдала на откуп своей свободе, вздумав бежать с Григорием…