Стерпится — слюбится

Деревенская усадьба Евгении понравилась сразу. И небольшой, совсем новый дом, весь украшенный нарядной резьбой, утопающий в зарослях сирени и узорчатой рябиновой листве, и маленькая деревенька, огибавшая берег извилистой речки, и светлая березовая рощица, видная из окна… Здесь даже дышалось как-то иначе, легче — а может быть, причиной был не деревенский воздух, а то, что неожиданная свобода обрушилась со всей мощью — и это пьянило похлеще хмельного… Князя целыми днями не бывало дома — обширные земли требовали неустанного пригляда и доставляли множество хлопот, да и дела службы отнимали немало времени и сил даже теперь, когда князь не разъезжал с полком в походы, а бывал при дворе и в приказах с какими-то мудреными прошениями и важными разговорами. Кажется, лишь теперь, вдали от сумрачных огромных хором, запрятанных за высоким забором, Евгения ощутила эту свежесть и легкость, этот успевший забыться привкус свободы, пусть не полностью, не совсем, но все же, все же… Все, все это было свободой: и звонкие птичьи трели, и заливные луга, усыпанные цветами, и колокольный звон, и росистое утро, когда пастухи выгоняли на пастбище коров, и визг пилы, и стук молотков на околице, где строили новые избы, и запах меда, молока и свежего хлеба… Часто ходили с Палашкой и другими девками в лес — собирать ягоды, грибы, целебные травы. Самое время было варить варенье, сушить, солить и жарить грибы, да и озаботиться, чтобы имелся на зиму припас разных листьев, плодов, кореньев — что от кашля, что от лихорадки, другое от бессонницы или, напротив, придать сил в унылую зимнюю пору… Впрочем, иных забот тоже хватало — кто, как не хозяйка, должен был следить за порядком во всем, начиная от огородных дел и заканчивая запасами ткани, посуды, еды… Летели, летели дни! Порой, ненадолго вынырнув из этого омута обыденных каждодневных хлопот, княгиня вспоминала о муже. И враз боялась и ждала встречи с ним, не забывая про его обещание — и не зная, помнит ли о нем сам князь. А если помнит — исполнит ли?.. Страшно было об этом думать, страшно и сладко…

***

Едва муж переступил порог, у княгини бешено затрепыхалось сердце — и мелькнула даже трусливая мысль: лучше бы задержался со своими делами еще на сколько-нибудь, не пришлось бы затевать сей разговор… Но тут же Евгения на себя рассердилась. Что, всю жизнь теперь бегать да прятаться? Нет уж, хватит! Даже если князь забыл о своем обещании, она ему напомнит…       —… А что это так пахнет сладко? Малина, что ли? — бросил князь, принимая из рук жены стакан с холодным, только из ледника морсом — самое то в жару. Евгения кивнула, не поднимая глаз.       — Малина… Варенье варили. Князь удивленно глянул на нее, улыбнувшись краем рта.       — Что, сама варила?       — Все вместе варили, — отозвалась княгиня скованно, осторожно присаживаясь на самый край лавки. Князь довольно рассмеялся, откровенно любуясь женой.       — Ишь ты… Видать, не прогадал я с невестой, и умница, и красавица, и хозяюшка, каких поискать… — и через стол накрыл своей рукой ее руку — но тут же, заметив, как Евгения вздрогнула, со вздохом убрал ладонь.       — Спросить что-то хотела? — уронил уже без улыбки, сцепляя пальцы. — Ну спрашивай, спрашивай, чего заробела?       — Хотела, — выдохнула княгиня и не сразу осмелилась поднять на мужа глаза, хотя больше всего тянуло зажмуриться и убежать, не успев произнести роковые слова. — Узнать хотела… Что случилось с Григорием? За окнами перебранивались дворовые, громко ржал загнанный Ветер, у колодца звенели ведрами бабы — а здесь, в небольшой чистенькой столовой, кажется, исчезли разом все звуки. Но куда страшнее этой грозовой тишины было противоестественное спокойствие князя — ничего не дрогнуло в его как всегда непроницаемом лице, не мелькнуло во взгляде. Не сразу Евгения заметила, как часто-часто бьется жилка на виске — но эта бесстрастность оказалась куда страшнее всего, что она успела себе вообразить, когда представляла их разговор. Лучше бы уж он кричал, бранился, да хоть ударил, чем вот это неживое, жуткое равнодушие…       — Да что же ты за девка такая? — в конце концов спросил князь совсем тихо. — Смелая или просто совсем безголовая? У законного мужа участь своего бывшего полюбовника выведать хочешь? Евгения молчала, стиснув руки до боли. Что она могла ответить ему, если именно муж, любящий, но немилый муж, мог дать ей ответ на мучивший столько времени вопрос? Мать ничего не знала, а и знала бы — не сказала, Палашка и вовсе не слыхивала ничего о судьбе их писаря, а отец… А отец один-единственный раз, когда она осмелилась спросить о Григории, глянул так, что стало ясно: не вспомнит, что родная дочь, выпорет так, что мысли будут не о милом друге, а лишь о том, как бы выдюжить…       — Жив твой Григорий, — очень ровно произнес наконец Иван и отвернулся к окну. — Жив и здоров. Сбежал от дворовых твоего отца так, что только пятки сверкали… Писарем нынче в остроге служит. А дальше случилось что-то вовсе невероятное: Евгения бухнулась перед мужем на колени, схватила его руки своими ледяными ладонями, дрожа всем телом.       — Отпусти меня… — зачастила будто в горячке. — Сам видишь, не ладится у нас ничего, дальше лишь хуже будет… Отпусти, не неволь, Христом Богом прошу…       — Да что это ты удумала? — в растерянности пробормотал князь, не сразу сумев поднять ее с пола. Прижал к себе, крепко стиснув за плечи, чтобы не вздумала опять плюхнуться ему в ноги с мольбой. Княгиня отчаянно замотала головой, отчего платок соскользнул вниз, обнажая непослушные русые завитки.       — Не могу я, не могу я так… — зашептала судорожно, неотрывно глядя на мужа умоляюще-испуганными глазами. — Ты хороший, ты добрый, а я… не могу… Сердцу ведь не прикажешь… Отпусти, век за тебя Бога молить буду!.. Князь резко отстранился, отошел к окну, невидяще смотря перед собой.       — Любишь его? — спросил глухо, не поворачиваясь.       — Люблю, — ударило в спину. Булатов все молчал. Не сразу развернулся, внимательно изучая бледное, решительное лицо жены.       — Ты обещал!.. — дрогнувшим голосом напомнила Евгения, до боли прикусив губу. Князь долго-долго смотрел ей в глаза — бездонно-синие, отчаянно полыхающие озера. Медленно провел рукой по ее плечу, вспоминая, как обнимал ее, почти обнаженную, тогда, в лесу, — а она и не думала вырываться, лишь прижималась крепче испуганным беззащитным котенком…       — Княжеское слово твердое, — сказал наконец хрипло. — Коли обещал, значит, выполню… Будь по-твоему. Евгения изумленно вскинула взгляд, не веря, что все вышло так просто.       — Любое желание, я помню, голубушка, — улыбнулся князь через силу, резко убирая руку. — Ступай. Ступай с Богом… Княгиня не тронулась с места, почти оглушенная стуком своего заполошного сердца. А затем рванулась к опешившему мужу, жарко обняв.       — Век не забуду, — прошептала сквозь слезы, сама не зная, кого жалеет: саму себя или своего нелюбимого мужа, проявившего совершенно немыслимое благородство по отношению к своей дурной, бесстыдной, неблагодарной супруге. — Век не забуду, каждый день за тебя стану Бога молить… И, резко отстранившись, выскочила из комнаты, больше не оглянувшись. … Когда стихли легкие шаги, шуршащие шорохи платья, Булатов тяжело опустился на лавку, долго сидел без движения, смотря в одну точку. Было больно. Почти также больно, как однажды в турецком плену, когда его, раненого, пытали огнем, прикладывая раскаленное лезвие сабли к свежей кровоточащей ране. Да нет, сейчас оказалось больнее… Чудилось, кто-то вонзил раскаленный нож в самое сердце — и поворачивает, поворачивает раз за разом все глубже, издевательски медленно, нестерпимо мучительно… Князь встряхнулся, перевел недоуменный взгляд на свои руки, не понимая, что это за кусок металла. Ложка, которую бездумно крутил в пальцах, согнулась напополам.