Неискушенный

      Когда Азик его впервые увидел, всё его бесовское нутро встрепенулось и одобрительно-предвкушающе заурчало. Хорош, ну как же хорош. Он со своими коллегами по цеху из конторы конкурентов сталкивался редко, с последнего раза так пару сотен лет прошло, и все они были под стать Григорию: обрюзгшие мужики за сорок. И вот на тебе, сюрприз. Молодой, высокий, белокурый; глаза серые, ресницы пушистые, а губы какие — только святой устоять сможет.       Азик не святой, вообще ни разу.       Виду он не подал — ещё чего не хватало — да и обстоятельства их встречи не располагали, но если бы в другое время, да без свидетелей в лице вышестоящих, то он бы с ним греху предался. Может быть и не один раз. Явно с придурью, конечно, типичный божий одуванчик, но мордашка с фигурой класс.       И вот стоит это чудо перед ночным клубом, на котором светится огромная неоновая вывеска "Рай", и пялится на него во все глаза, рот раскрыв. Смешной такой. Азик как раз в этот клуб и шёл: напряжение скинуть, развеяться, а то с этим апокалипсисом, что не день, то нервы.       Кто мог подумать о таком удивительном совпадении, правда?       Азик приглаживает волосы, отдергивает куртку и уверенной, немного вальяжной походкой, приближается к Даниэлю.       — В Рай хочешь?       Даниэль дёргается, выныривая из своих мыслей, смотрит на Азика. Он его явно не ожидал встретить.       — Это место не может быть входом в настоящий рай, туда таким образом не попасть.       Азику хочется закатить глаза от его серьезного тона. Только начали, а он уже душнит.       — Ясен пень, мурзилка, это просто название такое. Ночной клуб там.       Даниэль непонимающе хлопает глазами.       — Специальное заведение на земле, куда люди приходят, чтобы повеселиться, понимаешь? Веселье же у нас не грех?       — Нет.       — Вот, значит там не может быть ничего плохого. Идём, сам проверишь.       — С чего это мне с тобой туда идти?       — Потому что ты хочешь.       Азик ухмыляется, встаёт перед Даниэлем, преграждая дорогу в клуб, засовывает руки в карманы, чуть наклоняет голову в бок и как бы невзначай:       — Тебе любопытно, да?       Даниэль на его ухмылку хмурится, но Азик знает, что "да" — любопытно, необязательно отвечать. Он на земле уже несколько дней и ничего толком не видел, а первый раз может стать последним. Вон, не сегодня завтра конец света стукнет.       — Я один схожу, если будет нужно.       — Без обид, но в таком прикиде фэйсконтроль не пустит. А я личность известная, в этих кругах завсегдатай, со мной тебя даже в мешке из-под мусора проведут.       Азик видит как мечутся мысли в голове Даниэля. Ну давай...       — На соблазн меня подбиваешь, да? Что задумал? Я с подручными Сатаны дел иметь не хо...       Азик запрокидывает голову, выдыхая.       — Ой, да брось! Пусть наши боссы письками меряются, а мы сошки мелкие, на контрактах, нам за идейную вражду не доплачивают. К тому же, дело у нас с тобой и так уже есть, только как его разрешить мы придумать не можем. Вот и обмозгуем как раз за коктейлем, а?       Даниэль сглатывает, поджимает губы. Он поднимает глаза на большие светящиеся буквы, потом возвращает их на Азика, снова на буквы...       — Нельзя понять, что за место земля и что за существа эти люди, если продолжать вечно сидеть в четырёх стенах вашего клоповника. Решай.       Азик пожимает плечами, разворачиваясь, успевает сделать два шага ко входу в клуб.       — Хорошо. Но я иду исключительно с исследовательской целью, мне нужно разобраться в человеческой натуре.       — Как скажешь!       Азик вскидывает руки в знак согласия — ещё бы он попробовал спорить — чувствуя себя безумно довольным. Это будет интересный вечер.       Из цветовой гаммы коктейлей на их столе можно выкладывать радугу. Азик решил, что раз уж он его в Рай затащил, то должен убедить попробовать всё: в этом клубе алкогольное меню одно из богатейших.       — Лучший способ понять людей, — говорит Азик, пододвигая к Даниэлю первый бокал, — это побыть в их шкуре.       У Даниэля глаза округляются.       — Я не буду ни с кого сдирать шкуру!       — Это метафора, чтоб тебя... - Азик вздыхая, трет переносицу. Он каждое слово буквально воспринимать будет? — Просто делай то, что делают они. Пей!       Даниэль с подозрением косится на мутновато-зеленую жидкость, берет бокал в руки, принюхивается, достаёт из него блестящую трубочку и облизывает её.       Азику кажется это забавным.       — Ты доместос жрал — хоть бы хны, так чего сейчас трусишь?       Он махом опрокидывает шот и, чувствуя, как приятно разливается по крови алкоголь, откидывается на спинку дивана, вытянув по обе стороны руки. Даниэль зыркнув на него исподлобья, тоже делает глоток. Видя как сморщивается после этого его лицо, Азик не выдерживает и прыскает со смеху. Ну какой же всё-таки... Это будет очень интересный вечер.       Они далеки от эпицентра основного движа — танцпол их не теснит. Азик специально выбрал такой столик, чтобы внимание лишних глаз цеплять как можно меньше. В приглушенном свете, в островке из кожаных диванов — что в другой вселенной; музыка и мельтешащие на периферии люди — мираж. Время здесь стоит на месте.       Радуга на их столе заметно проредела, а расстояние между ними значительно сократилось. Когда именно — на каком по счёту коктейле — они с противоположных друг другу диванов, перебрались на один соседний никто не вспомнит.       Азик сидит подогнув под себя ногу, полубоком к Даниэлю, подпирает голову рукой, положив локоть на спинку дивана.       — Почти треть, представляешь? Он удалил почти треть моих подписчиков! Знаешь какая это огромная цифра от одиннадцати-то миллионов? Знаешь как долго я их собирал?!       Даниэль сидит прямо, вытянув ноги под столом. Его волосы в беспорядке, щёки раскраснелись, он держит обеими руками бокал, потягивая через трубочку содержимое, и слушает Азика, время от времени, кивая в знак согласия.       — Почему так трудно понять, что для меня это важно? Блажь говорит, очеловечился, ему жалко что ли?       Азик вздыхает и тянется за выпивкой: от проснувшейся вновь обиды, только и хочется, что накатить. Даниэль выпускает трубочку изо рта и облизывает губы.       — А вдруг, он уже испытывает чувство вины за содеянное, просто пока не осознал? Я вот тоже ещё не во всех человеческих чувствах разобрался и даже не обо всех узнал.       Азик фыркает.       — У Сатаны нет чувств, окстись, и вина ему не ведома. В этом-то и проблема...       — А... — Тихо тянет Даниэль.       Он внезапно икает, смешно причмокнув после губами, легонько похлопывает себя ладонью по груди. Азик на нём зависает.       Они уже порядком захмелели, в голове появился туман, приятная расслабленность в теле. Даниэль вновь обхватывает трубочку губами, на одном вдохе втягивает в себя остатки коктейля, а потом достаёт эту трубочку из пустого бокала и облизывает с другого конца. Азик понятия не имеет, зачем он постоянно так делает — а главное: кто научил?! — но останавливать не хочет. Каждый раз от этой картины у него скапливается во рту слюна и сводит все мышцы в животе. Если бы на месте этой трубочки были его пальцы...       Азик трясёт головой, сбрасывая наваждение, прочищает горло.       — Так какие, говоришь, чувства ты уже успел испытать? — Голос у него хриплый.       Даниэль задумывается, чешет затылок, потом взъерошивает его. У него и так на голове ураган, а он ещё больше всё спутывает. Азику хочется запустить пятерню в эти волосы, собрать их в кулак и потянуть, чтобы заставить Даниэля откинуться назад и открыть шею: из-за его свитера с высоким горлом Азику её почти не видно. А он хочет посмотреть. Он на очень многое хочет посмотреть.       — Ну... — Даниэль начинает перечислять, загибая по очереди пальцы, — злость, боль, панику...       Азик не слушает. Его фантазия вдавила педаль газа в пол и остановить её больше не выходит: алкоголь в крови бессовестно этому препятствует. Появившееся при первой встрече желание сгрести Даниэля в охапку и творить всякие непотребства сейчас усилилось во сто крат, невыносимо начиная зудеть под рёбрами. Такой разомлевший, беззащитный, так искушающе близко — только наклонись. У Азика от одной мысли — предвкушения — уже мурашки по телу.       — А ещё разочарование, — продолжает Даниэль, — я почувствовал такое сильное разочарование, когда Григорий...       Азик не даёт ему закончить, он резко наклоняется и быстро целует его в щёку. Тут же отстраняется и внимательно смотрит.       — А сейчас, — шепчет он на выдохе, — ты сейчас что-нибудь чувствуешь?       Даниэль ошарашенно хлопает глазами: они блестят и кажутся темнее обычного, Азик готов поклясться что видит в них звёзды. Он так и застывает с открытым ртом, напрочь забыв о том, что хотел сказать. Забыв о том, какого это вообще — говорить. Его пальцы медленно касаются тонущего в румянце следа от поцелуя и это непонимание и понимание одновременно.       Азик не торопит. В его глазах тоже блеск, но это не звёзды — это искры из-под копыт отплясывающих чертей. Когда Даниэль опускает взгляд на его губы, а потом снова поднимает, Азик вскидывает бровь, словно говоря: и?       — Мне жарко. — Очень-очень тихо отвечает Даниэль.       Азик снова наклоняется и быстро целует его в губы.       — А сейчас?       На этот раз он остаётся почти вплотную: слова оседают теплом на лице Даниэля, щекочут кожу.       — Мне... — Даниэль сглатывает, смотря ему прямо в глаза, — очень жарко.       Азик более чем доволен ответом. Он впечатывает его в спинку дивана и в два счёта забирается на колени. Улыбается, обнажая зубы, игриво и немного безумно, обхватывает лицо Даниэля руками и целует на этот раз по-настоящему — по-взрослому. Страстно, напористо.       Даниэль стонет ему в рот. Пальцы комкают рубашку на боках Азика, с нажимом прокатываются по спине до самых лопаток, стискивают плечи. Азик как кот прогибается от этих прикосновений и чуть ли не мурлычет. Разрывает поцелуй.       — Дыши через нос, мурзилка... — слова — влажный пар, — через нос!       Даниэль даже не успевает вдуматься в то, что ему говорят, он вдыхает ртом воздух машинально, а Азик снова впивается ему в губы. Он мало что сейчас соображает, если честно — почти ничего. Голова идёт кругом и сердце бьётся в грудной клетке, как ошалелое. Кажется, от эмоционального переизбытка вот-вот развоплотишься. Это странно, но невероятно приятно.       Азик идёт в разнос. Оттягивает ворот свитера Даниэля и касается губами его шеи: кадыка и пульсирующей вены, облизывает и всасывает тонкую кожу. Даниэль выдыхает. Он запрокидывает голову, видит переливающийся огнями цветомузыки потолок и внезапно, словно что-то осознав, в нём всё холодеет от ужаса. Он резко отталкивает от себя Азика и испуганно говорит.       — Тут же люди!       Азик от неожиданности чуть не свалился: спасибо стол позади — упёрся в него. Он цокает языком, закатывая глаза. Надо же, вспомнил.       — Да им плевать, забей.       Он снова наклоняется к Даниэлю, но тот упирается ему в грудь, останавливая.       — Это получается бесстыдство.       Азику хочется закатить глаза ещё раз. Вот же ж невинная ромашка.       — Если тебя это так заботит, то проверни тот же трюк, что и в ресторане недавно, а?       Азик убирает его руки со своей груди и закидывает себе за шею, свои — заводит за его. Прижимается и шепчет.       — Прикрой нас.       Он губами ловит мочку уха Даниэля, ведёт носом по щеке, зарывается пальцами в волосы. Даниэль размякает до состояния киселя, дрожит. Эта вибрация в голосе Азика, как маятник гипнотизёра, чем дольше ты её впитываешь, тем тяжелее тебе сопротивляться. Она обволакивает, берёт в плен. Они целуются снова и Азик, сжав коленями его бёдра, легонько об него трётся.       Взмах расправившихся крыльев — порыв ветра, они разрезают тени, оттесняя и закрывая, сокращают их и без того маленький мирок почти вдвое. Азик смотрит на это великолепие, не моргая.       — Должен признать, — абсолютно серьёзно говорит он, — выглядит эффектно.       Даниэль от его слов смущается, не знает куда деть глаза: ему раньше никогда не делали комплиментов, Азик это видит и наслаждается. Дразнил бы и дразнил... Он оставляет на его губах мягкий, почти невесомый поцелуй, а потом расплывается в поистине дьявольской улыбке.       — Только причёску мне не порть, окей?       — В смысле?       Азик, хмыкнув, ловко соскальзывает с его колен под стол и устраивается у него между ног, разведя их в стороны. Даниэль деревенеет и нервно сглатывает.       — Что ты делаешь?       — Предаюсь содомии под куполом ангельских крыльев, конечно же.       Азик расстёгивает его брюки, приспускает слегка, освобождая полувставший член, и не сводя с Даниэля прямого взгляда, одним движением языка — от головки до основания — облизывает его. Даниэля подкидывает на месте, пальцы, пробороздив по кожаной обивке, вцепились в край дивана, он открывает рот, но не произносит ни звука. Всё внутри загорелось, сладко защемило от этой влажной теплоты и похабных, обещающих куда больше глаз. Даже если земля сейчас разверзнется, а небо начнёт осыпаться осколками, этого никто не заметит.       Обхватив губами головку, Азик посасывает её с до безобразия непристойным причмокиванием, берёт глубже и практически урчит от удовольствия, чувствуя как член набухает у него на языке и полностью встаёт. Он выпускает его изо рта, ведёт губами по всей длине и щекочет кончиком языка у самого корня.       Даниэль давится вдохом. Лоб покрывается испариной, так что его спутанная чёлка прилипает к нему острыми сосульками, когда его член ложится в ладонь Азика, а сам Азик губами втягивает кожу на яичках. Хочется не просто стонать — скулить. Сердце гонит кровь, выплёвывая её излишки яркими пятнами на лицо, шею, грудь, шумит в ушах. На глазах мутная плёнка и в животе скапливается, скручиваясь мёртвой петлёй, напряжение, пускает импульсы наслаждения по оголённым нервам: накопительно — чем больше, тем острее. Не испытанное раньше, ни с чем не сравнимое ощущение.       Азик сосёт с энтузиазмом, смакует вкус Даниэля, трепет его отзывчивого тела, сбившееся дыхание; откровенно и беспардонно тащится от процесса. Заводит член за щеку, стучит головкой по высунутому языку, дует на самый кончик и всё это делает так пошло, так порнушно. Он разводит ноги Даниэля шире, упирается руками в бёдра и зарывается носом ему в пах, пропуская член в горло. Вытаскивает его медленно, полностью, позволяя вязкой слюне потянуться следом, а потом насаживается до упора ещё раз.       Даниэля прошивает судорогой, он сгибается пополам, наваливается на стол, утыкаясь в него лбом, и кончает. Закрывает рот рукой, безуспешно стараясь сдержать собственный голос. Азик, зажатый им, не дёргается, позволяет излиться в себя, сглатывает. Он чувствует как напрягаются под его руками бёдра Даниэля в момент оргазма, как прокатывается по ним дрожь, даже запах его становится сильнее.       Массивные крылья вздрагивают, складываются и исчезают — нет больше контроля их держать, Даниэль забывает самого себя в это мгновение.       Азик слизывает с головки последние капли семени, а потом легонько толкает его, вынуждая выпрямиться. Расслабленное тело тяжёлое, Даниэль не откидывается на спинку дивана — он падает, прячет лицо в ладонях. Сердце и дыхание не хотят его слушаться. Азик заботливо подтягивает ему брюки, застёгивает, вылезает из-под стола и садится на него. Ноги ставит на диван по обе стороны от Даниэля, локти — на колени, руки в замок и кладёт на них подбородок.       — Ну как? — Этой довольной улыбке сам чеширский кот позавидует.       — Мне кажется я умер.       — Значит тебе понравилось.       Даниэль смотрит на Азика сквозь пальцы. Он опускает ладони, подбирается, нормально садясь, убирает волосы со лба, поправляет одежду. Азик наблюдает, как он приходит в себя, не отводит взгляд. Их глаза встречаются и Даниэль замирает, машинально облизнув пересохшие губы, краснеет. Уже вина не возбуждение — стыд. Голос сипит.       — Я...       — Ты?       Азик безжалостно спокоен. Игривые нотки в тоне никуда не делись и желание исходит от него волнами, пульсируя, но накинуться на Даниэля сейчас с чем-то большем — сто процентов спугнуть. Он и так сквозь землю готов провалиться, не подорвался ещё бежать поди только по одной причине: для этого придётся через Азика перелезать.       Даниэль не нашёлся что ответить. Он неловко теребит край своего свитера, а на лице такое умоляюще-беспомощное выражение, просто: помогите, я не знаю, что мне делать.       Азик вздыхает, сжалившись, ну как такого и не зацеловать? Он слезает со стола, берёт Даниэля за руку.       — Идём.       — Куда? — Вопрос звучит и с испугом и с облегчением одновременно.       — Найдём место потише.       Азик настойчиво тянет его на себя, Даниэль хоть и с заминкой, но поднимается и послушно идёт следом. Он ведёт его сквозь толпу, крепко сжимая его длинные аккуратные пальцы. В следующий раз, когда Азик будет ему отсасывать, он всё-таки позволит этим пальцам зарыться в свои волосы и плевать на причёску.       Азик вдруг останавливается почти у самого выхода, обернувшись, Даниэль на него чуть не налетел.       — А ведь мне сейчас только что в голову пришло... — он улыбается, считай смеётся, — ты ж девственности-то получается, в раю лишился!       И не дав Даниэлю сообразить смысл сказанного, быстро чмокает его в губы и утаскивает вон из клуба.