Как всё-таки хорошо, что мы друг у друга есть!

      Ветер чуть колышет полотно шатра, пробиваясь сквозь швы и загоняя холодный воздух внутрь. В самой палатке пусто, лишь Михаил стоит в самом центре, задумчиво всматриваясь в одну точку. Если бы не рука, привычно подносящая трубку к губам, можно было бы подумать, что этот человек стал жертвой гипноза или заклинания, навсегда окаменев. На деле же он просто уходит глубоко в себя, не следя за временем и не обращая внимания на шум и веселые голоса неподалёку. Банда пирует после очередного удачного грабежа, а атаман раздумывает над следующим — всё как обычно.       — Горшок, — в шатёр неожиданно заходит Ренегат, вырывая Михаила из мыслей, — К нам тут шайка примкнула, их недавно обокрали, так что взять с них нечего. Наши всех повязали, кроме главаря. Он к вам просится.       Разморенный табаком Михаил долго смотрит на человека, с недавних пор ставшим его близким товарищем. Благодаря ему толпа, насчитывающая более сотни голов наглухо отбитых мужиков, слаженно выполняла все поручения и лихо грабила даже самые богатые и охраняемые дома. С течением времени Горшок всё больше убеждался в том, что не ошибся, когда поставил его своей правой рукой.       — Заводи.       Ренегат кивает и выходит на пару мгновений из шатра. Атаман снова прикладывается к трубке, как художник намечая в голове образ очередного бродяги, возомнившего себя лучшим разбойником: лысого, тощего и визгливого. Сейчас опять начнутся крики и нравоучения, Горшок проходил это много раз. От таких личностей хотелось закрывать уши, а после за шкирку вести их прямиком к палачу, лишая возможности открывать свой поганый рот.       Вот только возвращается Александр не с заурядным бешеным разбойником — коих в последнее время приводили десятками, а то и сотнями — нет, под руки он ведёт покорного человека, который от бессилия пригибается к земле и дрожащими ногами старается ступать прямо, а не петлять, как последний пьяница. Но что удивляет больше всего, так это поведение самого Ренегата. В его движениях просвечивается невиданная ранее бережность, будто не отродье ведёт, а старого почитаемого воина. Он следит за каждым шагом узника, готовый словить в любой момент, если тот полетит вниз.       — Кинь его тут, — пальцем указывая на место перед собой, Михаил не отрывает взгляда от совершенно точно знакомой макушки. Ренегат опускает ослабшего пленника на колени, и тот нехотя отцепляется от крепкой шеи, тут же хватаясь за свою рубаху. Александр всё ещё прикасается к его плечу, наклоняется, будто хочет спросить о самочувствии, при этом стараясь спрятать порыв нежности от атамана. Но от зорких глаз не скрыться, и под искусственно резкий кашель он мигом выпрямляется, спеша оставить наедине главаря и пленного.       Михаил оценивающе разглядывает скрюченную фигуру под собой, пока в голове проносятся варианты дальнейших событий. Он каждый день мечтал об этом моменте, придумывал тысячи пыток, а сейчас, как назло, мысли разбегаются и не могут остановиться на одной конкретной идее.       Он может припугнуть пленника своим небольшим ножиком, служащим не для убийств, а так, в разных повседневных делах. Достать его, подставить к нервно дрожащему от сбитого дыхания кадыку и надавить. Из ранки побежит тонкая струйка, но не она доставит яркое удовольствие, а животный страх, что отразится на лице Андрея.       Ему ничего не стоит просто-напросто вышвырнуть его со своей территории и оставить погибать, как псину, брошенную хозяином, но тогда Горшок ничего не узнает о дальнейшей судьбе предателя, а она его жуть как интересует.       Да, за Андреем хочется следить, сделать его эдакой зверушкой на цепи и держать подле себя, как трофей. Чтобы всем было видно, насколько жесток и непоколебим атаман, раз даже друга не смог простить.       А ещё его хочется лишить всякой гордости, той крупинки, что после всего пережитого ещё осталась в нём. Связать, чтоб не дëргался, забить рот тряпьëм, в которое он одет, повалить на спину и сделать то, от чего нормальный мужик после захочет умереть, хоть мучительной смертью, но умереть. Даже представить тяжело, что испытываешь в такой ситуации, особенно, если всё это происходит на глазах толпы, которая хорошо знает тебя. Тут только и остаётся, что молить всех богов о скорой смерти.       — Андрей, — голос Михаила притворно-бархатный, словно не уродца зовёт, а женщину, с которой собирается провести ночь.       Но, увы, на месте прекрасной дамы сидит дрожащий предатель, стыдливо опускающий голову. С последней встречи прошло чуть больше года, а по его виду можно подумать, что он лет двадцать живёт одним подаянием.       На нём мешком висит растянутая рубашка, некогда белая, но сейчас по цвету больше походящая на половую тряпку, которой помыли пол в самом грязном месте на свете. От красного воротничка до плеча зияет огромный вырез, явно сделанный с помощью вражеского ножа, и Андрею приходится держаться за ткань, чтобы та не сползла с него и не заставила стыдиться ещё сильней, обнажая истерзанное тело. Широкие штаны полностью протëрлись на коленях, а ткань около пропитана кровью, да так, что выжимать можно.       — Миша, я прошу, прими меня обратно… — на атамана всё же поднимаются ясные серо-голубые глаза, чуть косящие в разные стороны. Эту детальку невозможно заметить с первого раза, но взгляд Михаила намëтан, тем более, этот дефект когда-то глубоко запал ему в душу. На протяжении стольких лет в его подсознании вырисовывалось что-то наподобие статуи Андрея, точнее сказать, восковой фигуры, с каждой морщинкой от многочисленных размышлений и с каждым рубцом на теле настоящего храброго бойца, за соратника готового ринуться в смертный бой. Разумеется, эти эпитеты к нему остались ещё с делëких времëн их горячей дружбы, теперь Горшок с трудом может произнести «бывший напарник» в его адрес. Но подсознание раз за разом пихало именно того Андрея, ещё и одаряя его лучезарной улыбкой и крепкими объятиями, как будто специально пытаясь провести Михаила и заставить поверить в тот бред, что Андрей нисколько не виноват.       — Даже не знаю… Предателей никто не жалует, — атаман злобно усмехается, смотря на всё большее волнение жертвы. Счастье обжигает его изнутри, чувство превосходства над когда-то лучшим другом заставляет расправить плечи и гордо задрать нос. Он победил, а Андрей пал перед ним, слабый и никчëмный, отвергнутый всем миром. Так и должен кончать каждый подлец, что посмел предать брата по оружию.       Михаил ещё с первых месяцев знакомства понял, что этот человек не намерен быть обычным работником и следовать приказам, как безвольная кукла. Тогда это понравилось — стойкий, а такие и нужны были Горшку в его образующуюся банду. Он даже разделил с ним место атамана, настолько доверяясь ему.       А не надо было. Андрей оказался обычным предателем и ушёл. Горшок тогда ужасно разозлился, хотя такой поворот событий был ожидаем: слухи, ходившие в их банде, быстро добирались до предводителя. Вот и этот просочился, мол, Андрей себе цену знает, не будет тут пьедестал делить, скоро сам уйдëт да приближенных за собой уведëт. Так и случилось. Свалил, как трус, ни слуху ни духу, что с ним и где он — ничего не известно.       — Я не хотел предавать, пойми… — от растерянности бывший соратник подскакивает с коленей и тянется к Михаилу грязными руками, украшенными старыми знакомыми шрамами и новыми позорными, ещё не зажившими царапинами, полученными от грязных лап других разбойников, так лихо одурачивших неумелого главаря.       — Руки! — тяжëлый сапог быстро осаживает Андрея, толкая его в плечо и больно опрокидывая на спину. На земле как на зло разбросаны камни, незаметные под растущей на них травой, из-за чего удар оказывается слишком болезненным. Не успев сгруппироваться, Андрей тихо стонет, тянется дрожащими руками к повреждëнному затылку, в надежде не почувствовать в волосах густую теплую жидкость, но и тут его настигает жестокость атамана. Рядом с головой в землю упирается колено, а цепкие пальцы впиваются в подбородок, задирая его вверх. По зажмуренным глазам видно, какая боль сейчас пронзает тело лежащего, и от этого азарт захватывает Михаила с новой силой.       — И не стыдно тебе, Иуде, возвращаться ко мне и просить принять? — он проводит большим пальцем по ямочке под пухлой нижней губой, заставляя приоткрыть рот.       — Стыдно, — шепот Андрея еле слышен, даже голоса за шатром звучат чётче, чем его писк. Михаил вынуждает повторить слова, перехватывая ладонью шею и резко сдавливая её. Из горла доносится жуткий хрип в перемешку с извинениями, но этого мало, и его снова роняют на землю, отвешивая звонкую пощечину.       И это тот человек, который мог составить конкуренцию Михаилу? Тот, с кем они почти каждый вечер дрались, чтобы не потерять хватку, а заканчивали бой хохотом и дружеским рукопожатием? С другой стороны, чего удивляться, жизнь — мудрая штука, всем даёт по заслугам.       — Будешь рабом. Отныне слово моё — для тебя закон. Ослушаешься — на корм волкам пойдешь. Не посмотрю на то, что ты мне другом был, — так приятно слышать эти слова из своих уст, что губы разъезжаются в радостном оскале, а сам Михаил сейчас как никогда походит на безжалостного убийцу. Застывшие слёзы в глазах когда-то лучшего друга не вызывают в нём сочувствия, напротив, возникает желание довести Андрея до истерики, чтобы каждый человек вблизи них слышал его рыдания.       — Сейчас принесут розги. Кричи сколько влезет, но дëрнешься, — Михаил придвигается вплотную и шепчет прямо на ухо, сильнее запугивая Андрея, — Пеняй на себя.       Дрожащий пленник теряет всякую надежду на спасение и в отчаянии закрывает глаза. Смысла сдерживаться нет, голова его падает на бок, а по щекам вовсю ползут мокрые дорожки. Сейчас он ясно осознаëт, что с этих пор ему больше никогда не стать свободным человеком…       Миха вскакивает, оглядывает темную комнату и ещё на несколько секунд замирает, да так, что даже дыхание, сбитое от испуга, в миг устаканивается. Он дома, нет никаких пленников и атаманов, есть только его старенький диван и тонкая простыня. Ни жены, ни детей. Ни Андрея.       А что ему тут делать? У него дела идут в гору. Ему не нужно возвращаться в «Король и шут» и на коленях умолять Миху о прощении. Ему и извиняться-то не за что. Он работает и не реагирует на выходки Мишки в его сторону. Гнёт свою линию, практически не обращая внимания на вечные оскорбления от бывших фанатов. Так называемая «Князевская дружина» разрослась до приличных размеров, так что в дураках Андрей точно не остался.       Миша падает обратно; сам сон потихоньку забывается, но после него остаётся ощущение чего-то жуткого и неприятного. Горшок засыпает вновь, надеясь, что ему приснится что-нибудь из счастливого прошлого, а не небылицы из параллельных миров.