Возможность прикоснуться к тебе

      Белая пустыня хранила в себе много «сокровищ» в лице арранкаров, которые годились лишь в Зольдаты, которых спокойно пустили бы в первых рядах, чтобы не тратить драгоценные силы Штернриттеров. Но даже среди таких даров пустыни бывал откровенный мусор.       В арранкаре, которого притащили из Уэко Мундо, был потенциал. По крайней мере, она оказалась не такой бесполезной, как те, кого под конвой вели к стенам разрушенного дворца и уничтожили. Или ей просто не повезло выжить и оказаться полезной. Уроды — иначе не назвать.       У арранкаров нет привязанностей, нет причин, чтобы думать, якобы существа одного вида с ними, могут быть семьёй. Все они сами по себе в холодом, бездушном мире, и нет никого, кто мог быть им дорог.       У девушки-арранкара нет имени. Есть лишь её порядковый номер, состоящий из двух цифр. Она «22», её все так и называли — Двадцать Вторая. Она и не жаловалась. Первому королю Уэко Мундо не было особого дела до того, кого и как называть, а девушка сама себе имя не придумала. — Имя, — раздался голос сверху. Арранкар с костяной маской-челюстью и двумя красными полосами от лба до кости, похожей на смесь человека и хищного животного, подняла пустой взгляд на своего нового соратника. Высокий, худощавый, с маской на лице. Лицо обрамляли пряди прямых чёрных волос, контрастируя на бледной, почти белой коже. Бровей не было. Две чёрные бездны глаз внимательно, но без интереса смотрели на «зверушку». — Двадцать Вторая, — она не шутила, однако уловила недоумение во взгляде. Тот, кто к ней обратился, явно думал, что она над ним смеётся. Может, при жизни у девушки и было имя, но его она не помнила. А, может, и не хотела вспоминать. — Твой номер меня не интересует. Мне нужно твоё имя, — ни раздражения, ни гнева в голосе. Ни-че-го. Абсолютная пустота и безразличие. — У меня нет имени. Все зовут меня по номеру, — арранкар и Штернриттер и раньше разговаривали постольку поскольку, однако его мало интересовало наличие имени той, кого, скорее всего, убьют довольно быстро. Хотя двадцать второй номер на слух воспринималось не так слабо, как все от тридцатого и далее.       Девушка с неровно остриженными волосами цвета черники не выглядела расстроенной, когда поведала о своей маленькой «особенности», хотя выговаривать её номер было бы не так удобно, как короткое имя. Нужно было что-то не броское, что-то, что запомнилось бы так же легко, как и забылось, как только её не станет.       Ванденрейх не имеет привязанностей, он не имеет на это право. Каждый солдат служит Яхве, каждый готов отдать свою жизнь ради высшей цели, и привязываться к своему боевому товарищу — наиглупейшая ошибка, которую можно совершить. — Я дам тебе имя, — за всё время, проведённое среди квинси, этот случай был самым вопиющим. Арранкар с некоторым удивлением посмотрела в сторону черноволосого, которому это казалось чем-то простым, обыденным. — А в этом есть смысл? Меня же всё равно на расход пустят, — она изогнула тонкую бровь того же цвета, что и волосы, как бы показывая весь свой скепсис касаемо идеи. — В таком случае, назовись и сам.       В ответ — тишина, будто девушку никто и не слышал вовсе. Она была права по-своему. Квинси, сделанные из арранкаров, и в самом деле никем не воспринимались иначе чем пушечное мясо, которое не стали бы считать при любом раскладе. Для достижения великой цели в расход можно пустить всех. — Эс Нодт, — короткое имя, но запоминающееся. Если бы девушка могла — улыбнулась. Однако смогла изобразить подобие улыбки, прищурив глаза. Впрочем, на это Нодт никак не отреагировал.       Окрестить кого-то — всё равно, что явить на свет кого-то нового, дать созданию новую личность, новые воспоминания… новую душу. Нодт лишь на мгновение задумался о возможности последнего в случае с арранкаром, потом — одёрнул себя от этой мысли, приняв на веру, что такого просто не может быть. Дать арранкару душу. Как смешно. — Тогда… я буду ждать часа, когда ты дашь мне имя, — назвать кого-то — это почти стать создателем, привязать к себе творение и наблюдать со стороны, как оно вершит дела. Стать богом для творения, уподобиться ему.       Эс нахмурился, посчитав свои мысли богохульными. Уподобиться богу. Не ему о таком думать, ему нельзя, но арранкар без имени… стала бы она считать его своим богом? Или творцом? Ведь, если он даст ей имя, значит, он даст ей вторую жизнь, которой у неё до этого не было.       Двадцать Вторая не была бесполезной. Она имела потенциал развития своих способностей, и, на удивление, легко приняла свою участь стать очередной пешкой на невероятно масштабном шахматном поле Яхве Баха, выполняя его приказы. Он мог её убить в любой момент, взорвав голову, разорвав тело или придумав более изощрённый способ уничтожения.       Арранкар оттачивала свои навыки, практикуясь в использовании новых способностей, которыми её наделили. И всё раздумывала: «А с чего вообще Штернриттер заговорил с ней?» И за своими размышлениями она даже не сразу заметила изучающий взгляд чёрных глаз в её сторону.       Эс не так часто думал об имени для девушки — у него и свои дела имелись, но из головы он всё равно не выкидывал окончательно эту странную затею. Порой сам задавался вопросом: «Почему вовсе решил заикнуться о таком?» Нет у арранкара имени и чёрт с ней. В конце концов, её жизнь оборвётся на поле боя… или в покоях Императора, если ему что-то не понравится. Все её сородичи, к сожалению, ценности не имеют в его глазах, потому считать Зольдатов не имело смысла. Не важно сколько выживет, сколько погибнет.       Двадцать Вторая относилась к своим обязанностям солдата без особого фанатизма, как это делало большинство, однако всё ещё ходила на своих двух без угрозы завершить своё никчёмное существование, как арранкар без имени.       Нодт хотел понять, что она из себя представляла, чтобы имя было дано не с бухты-барахты. Потому-то их встречи стали чаще обычного. Квинси и арранкар. Двадцать Вторая надеялась, что никто никогда об этом не узнает, чтобы не остаться без головы — Эсу никто ничего не сделает в любом случае. — А каково было в Уэко Мундо? — квинси никогда там не был и не хотел — ему там нечего делать, но интересно было послушать версию девушки с черничными волосами. Они оба были вдали ото всех, чтобы никто ничего не заподозрил, не увидел. Будто скрывали свою тайную связь. Обычные люди считали бы это романтичным.       Арранкар помолчала какое-то время. Не то обдумывая, не то припоминая былое. Увы, но считать дни в Белой пустыне было бессмысленно — ночь никогда не сменялась днём. Такие миры, как Уэко Мундо, всегда были и остаются вне времени, будто такового там и вовсе никогда не было. — Пусто, — тёмные глаза уловили недоумение во взгляде собеседника, но как ещё было описать бестолковое существование сначала по одиночке, потом организованным королевством, которым заправлял на старте Барраган, а потом его сменил какой-то синигами? — В Уэко Мундо ты сам по себе. У тебя нет товарищей. Ты можешь быть чьим-то лидером из желания контролировать или быть под кем-то из страха, что сметут те, кто сильнее.       Девушка с огромной зияющей дырой в груди, которая была прикрыта одеждами Зольдат Ванденрейха, посмеивалась. Была бы возможность — усмехнулась криво.       Дыра пустого в грудной клетке была больше, чем у остальных, будто эдакая насмешка. Пустой, испытывающий опустошающее одиночество. Прям масло масленое. Хотя Двадцать Второй казалось, что после приобретения сознания и возможности мыслить, такие вещи не должны никак её волновать. — Впрочем, вы, Ванденрейх, тоже мало чем от нас отличаетесь. У вас нет чувства единения. Если нужно будет — сами друг друга перебьёте, — недоумения в чёрных омутах не стало меньше, что казалось только забавнее. — Сам посуди: у вас есть общая цель, которую вам навязали, сыграв на чувстве гнева и нежелания мириться с вопиющей несправедливостью, а, если подумать, больше ничем вы и не связаны. У вас нет точек соприкосновения.       Нодт молчал, анализируя то, что услышал. Конечно, Двадцать Вторая была в чём-то права, однако то, как она с лёгкостью сравняла арранкар и квинси казалось нонсенсом и жутко неправильным. Квинси повалил её на землю, держа оба запястья своими. Его ладони с длинными, худыми пальцами были холодными, такими же как и у девушки с черничными волосами, поэтому особой разницы она не ощущала. Они оба мёртвые. — Не смей думать, будто имеешь право сравнивать нас, — Эс впервые за столько лет своего существования испытывал гнев. Ему самому хотелось растерзать нахальную девушку, возомнившую себя аналитиком. Квинси был свято уверен, что между ним и арранкаром под ним большая пропасть, которую не преодолеть, как не старайся. Но к своему удивлению осознал, что не чувствует разницы температур между ними. Он такой же холодный.       Двадцать Вторая молча лежала на земле, смотря на Нодта, прямо ему в глаза, чувствуя, будто падает в бездну. В такую же пустую, как и её собственная где-то глубоко внутри. Бездна одиночества, лишений и сомнений в правильности поступка. Есть ли желание прощаться с жизнью в войне, в которой не ты выбирал участвовать? — Может, отпустишь меня уже? Если нас застанут в такой неоднозначной позе, подумают чего недоброго, — девушка-арранкар не боялась его совсем, что было очень удивительно. Штернриттер всем казался довольно жутким. Но даже если так, даже если брюнет и правда был пугающим, она достаточно открыто смотрела ему в глаза, будто выедая чайной ложкой то не многое человеческое, что ещё осталось.       Но Эс не отпустил, задавая себе же вопрос в голове столько раз, что уже впору сбиться со счёта. Почему она не боится его? Многим присутствие квинси со шрифтом «F» внушает лють. Рядом с ним мало кто хочет находиться, потому Маск Де Маскулин был единственным, кто готов был с ним работать. Что тут скажешь: сила есть — ума не надо. — Нодт, пусти меня, — Двадцать Вторая нахмурилась, чувствуя некоторую неловкость. В конце концов, она женщина, а на ней — мужчина, пускай оба и были не из тех, кому бы в принципе стоило смущаться и обращать внимание на такие вещи. Это уже привилегия смертных. А эти двое повидали достаточно, чтобы с лёгкостью махнуть рукой на простые человеческие эмоции. — Не такой, как ты, смущаться подобного. Это глупо, — но Эс в голове подметил, что ситуация и правда оказалась неоднозначной. Чего греха таить, он не совладал с собой и своим телом, чего боялся всегда.       Оно действовало само, независимо от желаний и мыслей в голове. И всё-таки квинси слез с девушки, давая ей возможность подняться. А она возьми и сорвись с места, чтобы убежать как можно дальше. Не хотела быть рядом с ним, или просто боялась, что застукают? Нодт не мог понять. Но где-то глубоко внутри зарождался неподдельный интерес к личности.       Двадцать Вторая (ох, и сколько же раз Штернриттер подмечал про себя, что выговаривать это даже в мыслях долго) интересовала его день ото дня всё больше.       Она не казалась пустышкой наравне с тем же Людасом, который осмелился сказать то, чего Яхве слышать не хотел, за что поплатился головой. Ей хватало ума говорить только то, что от неё хотели слышать, но не с Эсом. Вот с квинси девушка была более открытой, говоря прямо, что думает. — Нас всех в расход пустят. Тебя тоже, как и остальных, — кивала арранкар, снова отсиживаясь где-то подальше от Варвельта, где в его сердце находился Зильберн, дворец, в котором сидел Яхве.       Квинси и арранкара окружали белые, покрытые льдом, небольшие дома города Ванденрейха, в которых не ощущалось жизни. Некоторые были либо брошенными, либо использовались, как бараки для Зольдатов. В одном из таких существовала и Двадцать Вторая. На его крыше оба и сидели. — Но отдам должное. Я хотя бы знаю, как выглядит солнечный свет, — она старалась улыбаться, щуря глаза. Ей так хотелось быть более похожей на человека, хотелось, чтобы маска пустого, которая покрывала всю нижнюю часть лица, не мешала ей. Возможно, Двадцать Вторая припоминала свою прошлую жизнь.       А какой она была, и была ли вообще? Может, девушка с черничными волосами никогда и не покидала Уэко Мундо. Может, она всегда была пустым. А, может, прошло слишком много времени, чтобы можно было вспомнить хоть что-то. — В расход пустят и вас тоже, Нодт, — это для девушки было ясно, как день. Яхве мало что волновало, кроме его цели и свершения мести. Синигами должны быть уничтожены, Общество Душ — стёрто даже из воспоминаний, а квинси остались бы единственными, кто имел бы право на существование.       Штернриттер перевёл взгляд на собеседницу, и ей даже показалось, что он нахмурился. Первое проявление его эмоций при ней. Обычно молодой человек всегда был спокойнее камня. — Если это необходимо для достижения цели, пусть так и будет, — но мысль, которую арранкар бросила ему в сознание, немного пугала. А куда Эс попадёт, когда умрёт, не в Ад же? Этого места он боялся всегда наравне с гневом своего Императора. Веровал, что не заслуживает ужасной участи мучатся с остальными грешниками. — И тебя это устраивает? Вот, отбрось просто свои принципы и ответь мне честно. Тебя правда устраивает, что тебя и остальных используют, как инструмент, который потом выкинут или уничтожат, как только станешь ненужным? — это было так похоже на Айзена в голове у Двадцать Второй. Он так же распоряжался всеми арранкарами, как Яхве Штернриттерами и Зольдатами. Пешки на его шахматной доске.       Нодт не ответил ей ничего. Он просто молча поднялся со своего места и исчез в секунды, не желая продолжать диалог, в котором наружу вытаскивали его главный страх. Он боялся умирать, боялся узнать, что его ждёт там, на той стороне. Или же там ничего нет? Как же он похож на всех этих людей с их страхом смерти. «И что я не так сказала?» — недоумевала в своей голове Двадцать Вторая, не понимая до конца, что такого было в её вопросе. Она всего лишь хотела знать: одна ли она такая, что не хочет умирать за чью-то идею так же бестолково, как болванчик, или же есть ещё кто-то, кто мыслит так же здраво.       Штернриттер не виделся с Двадцать Второй с разговора на крыше. Он и остальные квинси были заняты атакой на Общество Душ, потому брюнету просто не было дела до арранкара. Впрочем, она не очень-то переживала по этому поводу, ведь сама была вызвана в качестве подкрепления на зачистку.       Синигами умирали под градом стрел из духовных частиц, кто-то умирал, как воин, сражаясь, но теряя своё оружие. И пока остальные Зольдаты готовы были с маниакальным наслаждением уничтожать всех, кто движется, дышит и выглядит, как потенциальный труп, девушка с черничными волосами… не особо поддерживала эту волну, выполняя приказ так, как от неё этого требовали. Без фанатизма, наслаждения и особого желания. Есть цель — убить.       Гораздо интереснее было брюнету поразмышлять от том, что девушка почувствовала, когда смотрела в его глаза. Она смотрела прямо, не отводя взгляд. И это не было чем-то похожим на то, как внимательно жертва смотрит на хищника, готовая быть растерзанной в считанные секунды, хоть Штернриттер так старался в неё вселить первородный страх.       Но где-то глубоко внутри был интерес и… волнение. Напоминало что-то из прошлого, которое никак не получалось вспомнить. Двадцать Вторая хотела, правда хотела вспомнить хотя бы часть из того, что было при жизни. Кем она была, чем занималась, о чём мечтала? Девушка не помнила ничего, однако эти вопросы день ото дня наседали всё сильнее, а взгляд становился всё печальнее.       Эс заметил это, когда вернулся. По правде сказать, он и сам стал более задумчивым, и дело было уже далеко не в имени для арранкара — его брюнет давно придумал, но не находил повода озвучить. — Я не хочу умирать, — всего четыре слова, а в его голове они разносились эхом, повторяясь бесчисленное количество раз, когда оба снова сидели на крыше её дома и смотрели в яркое, голубое небо.       Эта фраза, будто всколыхнула что-то в памяти, обрывок воспоминаний. Больничная палата и ужасный писк приборов, мониторящих состояние пациента. «Я не хочу умирать. Умирать страшно. А если я попаду в Ад?» — Эс боялся этого. Боялся потерять себя в жаровне адского пекла, стать таким же стенающим от боли, как и остальные. Но он и сам не подозревал, что Ад уже был в его голове. Его личный Ад из страха смерти. — От меня ничего не останется. Я просто исчезну, Эс, — девушка не боялась умереть, думая, что так будет куда лучше, чем влачить бессмысленное существование. Какой смысл от неё и остальных, зачем они теперь нужны, если их королева, Тиа Харрибел, находится в плену и не сможет ими править? Все арранкары разом вернутся к прежней версии себя, став пустыми, которые только и могут, что пожирать тех, кто слабее.       Штернриттер молчал, не смея даже сказать и слова. Она так легко готова была расстаться со своей жизнью, что от этого становилось жутко, ведь он сам не готов был умирать, хоть и прикидывал, что продолжит своё существование, как часть сил его Императора Яхве.       Но этого ли он хотел на самом деле? — Лиир, — выдохнул Эс внезапно для самого себя. Это было имя, которое он хотел дать девушке с черничными волосами. Она взглянула на него с непониманием. — Это твоё имя. Leer, что значит «Пустая».       И Двадцать Вторая, получившая имя, рассмеялась. Не очень-то оригинально звучит. Оно давало чёткое понимание природы существа, но имя ей нравилось. Короткое и запоминающееся. Нодт был немного озадачен такой реакцией и, если бы это было в его характере, обиделся. — Некрасиво смеяться над такой серьёзной вещью, — Штернриттер закатил глаза, хотя и чувствовал некоторое желание засмеяться вместе с девушкой. Её смех звучал заразительно, но Нодт предпочёл сдержаться.       Лиир выдохнула, как только приступ смеха отступил и взглянула в сторону своего «крёстного». От людей она слышала, что так называют тех, кто окрестил кого-то, но не знала точно: правда это или нет. — Просто имя очень ироничное, — арранкар указала на свою грудную клетку, туда, где была зияющая дыра пустого. — Если ты помнишь, то я — эволюция пустого. Поэтому это имя показалось мне забавным, но… оно мне нравится.       На это брюнет лишь хмыкнул и вновь оставил Лиир одну. Все Штернриттеры были в состоянии полной боевой готовности в любой момент, потому как и не думали, что Готэй 13 и всё Общество Душ «на тормозах» спустит вторжение, которое окончилось кровопролитной бойней, где погибло несчётное количество синигами. Это была именно бойня — никак иначе то, как Ванденрейх ворвался в Сэйрейтей и перебил большинство синигами, не подозревающих ничего, не назвать.       Разговоры Лиир и Эса были простыми разговорами, хоть их не должно быть вовсе. Брюнет, как квинси, должен сохранять чистоту своей крови, не контактируя ни с кем, кроме таких же, как он. И гнев Императора Яхве его пугал. Что будет, если он узнает: уничтожит ли Нодта в одночасье, или же просто разочаруется? Второй вариант был правдоподобнее.       Император дал ему силы, когда тот умирал в больничной койке в одиночестве, и это было для Штернриттера, как второй шанс. Второй шанс на жизнь, на свершения, выполнения своих целей. А какие цели преследовал брюнет? Он уже не помнил — посвятил себя Яхве и его страстному желанию уничтожить Общество Душ и мир живых.       Но одна вещь Нодту не давала покоя. Странное чувство, зародившееся где-то глубоко внутри. Оно не было приятным, причиняя боль от осознания, что арранкар с номером «22» на правой лопатке может умереть в этой войне. И молодой человек больше ни за что не услышит её голоса, не поговорит с ней непринуждённо. А девушка, казалось, не особо беспокоилась по этому поводу. Будто ждала этого момента; момента, когда сможет освободить себя от оков рабства. Служить сначала Соуске Айзену, которому было плевать на своих пешек, даже если они имели особую значимость. Эспада была преданна новому королю и предана им же.       И, когда, казалось, что Айзена больше нет, всё вот-вот встанет на свои места, в Уэко Мундо врываются Ягдарми Ванденрейха. Вербуют в свои ряды тех, от кого есть толк, чтобы выжившие служили деспотичному Яхве, одержимому своей идеей стереть всех и вся, оставив только квинси.       Лиир уже устала от всего и ото всех. Единственный, кто ещё хоть как-то помогал сохранить рассудок, был Эс Нодт, давший ей имя. Разговоры с ним, время, которое они проводили вместе, пока ждали ответной атаки — всё это помогало хоть немного отгородиться от происходящего. — Эс, у меня есть к тебе просьба, — арранкар внимательно глядит тёмными глазами в два чёрных омута. Между ними не такая большая разница в росте, чтобы девушка задирала голову.       Он чуть наклоняет голову, будто задавая вопрос, и Лиир чуть хмурится, опуская взгляд на его маску с шипами. — Ты не хочешь этого видеть, — Нодт пытается убедить своё «творение», которому дал имя и личность, проследив за её взглядом. Брюнета мысленно передёргивает — с каких пор он вообще беспокоится о таких вещах? — Ты видишь мою маску пустого каждый раз, когда мы встречаемся. Она уродливая и страшная, — квинси уже почти закатывает глаза на её слова — маска пустого на нижней части лица Двадцать Второй ещё не самое страшное. Она ещё не видела его лицо. — Я не думаю, что под твоей всё так ужасно. Ты дал мне имя, и, мне кажется, я имею право знать, каков ты.       Звучит вполне логично и справедливо, но Штернриттер всё ещё борется с самим собой, не желая являть себя… таким. По крайней мере, ей.       Но, судя по взгляду Лиир, она ни за что бы не остановилась и не оставила эту идею. Потому Эсу приходится сдаться. Маска фиксируется за волосами. Рука с бледными, тонкими пальцами тянется к застёжкам, которые с тихим щелчком поддаются. Единственная броня спадает с нижней части лица, обнажая изуродованное лицо.       Пересохшие дёсны, на которых чудом держатся зубы. Губ нет, как и части щёк, а вокруг — множество мелких шрамов и ожогов.       Двадцать Вторая замирает с широко распахнутыми глазами. Она всякое ожидала увидеть, но не такое. Там, где раньше было сердце и треть лёгких, неприятно колит, и, если бы это было возможным, арранкар бы разрыдалась. — Только и всего-то? — её голос звучит неуверенно, будто она не верит в то, что видит своими глазами, и в то же время в ужасе от зрелища. Кому могло прийти в голову сотворить такое?       Эс уже собирается надеть маску обратно, как слышит: — Стой.       Он и правда останавливается, наблюдая за тем, как бледные руки арранкара тянутся к его лицу и любовно касаются его. Штернриттер в растерянности. Она его не боится; совсем. Даже больше: она приближается к нему почти вплотную, прикрывая глаза и соприкасаясь своей маской с его изуродованной частью лица.       И, если бы это было возможно, квинси сказал бы, что чувствовал, как их души соприкасались губами.