Рисуй меня нежно

Хван Хёнджин был простым продавцом в лавке на краю Парижа. В гонке за своей мечтой он оказался загнанным этой самой мечтой в самый угол. Оставшись без гроша в кармане, в чужой стране, без должного образования и имея за душой лишь огнём горящее сердце — любой опустил бы руки, канув в бездну отчаяния. Он тоже усомнился в своем желании и верности пути, но ему хватило ночи, чтобы осмыслить многие вещи и попытаться поманить ситуацию к себе лицом, а ведь терпеливые и находчивые всегда зовутся счастливчиками. Хван смог обзавестись работой, смог легализовать себя во Франции, смог хоть немного привести свою жизнь в уровень не граничащий с голодом, он даже почти забыл про свою мечту, пока она сама не напомнила о себе выпавшими из кулька кистями. Тогда он аккуратно их поднял, будто то были упавшие фарфоровые куклы, и вглядывался глубже, чем в отдельные волоски. Его внезапно ужалило куда-то под рёбра горечь, граничащая с обидой. Он ощущал себя предателем, забыв о том, что хотел рисовать картины в Париже, что хотел оставлять краски заката на натянутом хлопчатобумажном холсте, что хотел это делать не ради выгоды и достатка, а ради того, чтобы тушить этот пожар в груди, когда он смотрел на все окружающие его вещи, которые прямым текстом кричали ему: «Нарисуй нас!». Сейчас же он ещё крепче сжал кисть в руке, предаваясь тем воспоминаниям, прорисовывая изгибы изящной спины, ведь прошел почти год, с момента, как он стал снова рисовать. Да, ему пришлось работать усердно и долго, чтобы обрести хоть какую-то возможность рисовать вновь: нужны были новые кисти, новые краски, рамы для холстов и сами холсты. Он смог сам всё это достать, довольствуясь второсортными масляными красками, но они были его и не притупляли на на минуту его желание творить. Первой его картиной была вовсе не знаменитая Эйфелева башня, и даже не Елисейские поля и близлежащие парки. Первой его картиной стал Мулен Руж. Хёнджина очаровывала эта улица, эти цвета, эта особая атмосфера, это калоритное здание публичного дома. Он стал ходить на репетиции, поскольку лишь эта роскошь была ему по карману. Вскоре парень знал всех танцовщиц, а те стали частыми покупательницами в бакалее, где работал Хван. Девочки всегда заходили в одиннадцать и покупали что-нибудь на обед, не упуская возможность пострелять глазками в молодого продавца. Он не скрывает, что такое внимание заставляло его смущаться, чувствовать некую неловкость, но лишь из-за того что был молодым, наивным и невинным. Но не на долго. Мелена. Первая женщина на его холсте, первая женщина в его постели, первая женщина, научившая его всему, что знала сама. Она выступала в кабаре с того самого момента, как стала совершеннолетней, умело скрывая свой второй достаток, который был нелегален. Она была прекрасной актрисой, умопомрачительной танцовщицей, утончённой моделью, прирождённой любовницей. Она часами рассказывала Хёнджину, как докатилась до такой жизни, но не считала её безбожной и недостойной. «Каждый зарабатывает так, как может», — часто говорила она, когда он рисовал очередную картину с умело подобранным образом. На хвановских картинах Мелену никто бы не узнал, ведь он изображал её роковой аристократкой, мифической русалкой или сиреной, морщинистой монахиней или же беззаботной девчушкой с венком ромашек на голове. Мелена часто шутила, что только на его картинах она может быть и молодой и старой в одно время, а потому охотно ему позировала, находя это интересным времяпрепровождением. Сам же Хёнджин совсем скоро перешёл на изображения других «коллег» Мелены, отмечая, что проститутки — лучшие модели. Они не стеснялись своей наготы, которая часто требовалась, напротив, они гордо выставляли свою обнаженность напоказ, представая перед художником с лучшей своей стороны. Так же скоро Хван перестал им платить, став что-то вроде жилетки. Дамы приходили и рассказывали о своих проблемах, а он просто рисовал их так, как подсказывала ему фантазия. Женщины вообще любят мусолить проблемы и выглядеть обиженными, а Хван любит рисовать, высказывая своё простое мнение. Иногда они отмечали хвановские способности к психологии, но всё же он был больше увлечён работой, чем рассуждениями о его предрасположенности к чему-либо. Когда же Хван начал отчаиваться, что его маленькая комнатка скоро погрязнет в холстах, Мелена начала забирать картины с собой, возвращая вместо них деньги. Он, мягко говоря, не знал как реагировать на это, но был благодарен, что его давняя подруга нашла идиота (иначе он не мог это назвать), который покупал такие незамысловатые картины неизвестного миру художника. Так у него появился скупщик нарисованного и небольшой достаток от того, чем он занимался вечерами. Потом Хван, конечно, узнает, что этот человек немного (или наоборот) озабочен женщинами, но кого это волнует, когда карманы от денег рвутся?! Карие глаза художника снова мазнули изгибы тела очередной…нет, его последней модели, а разум вновь вернул его в ворох воспоминаний. То был серый дождливый ноябрьский день, он, как и всегда, закончил работу над картиной в своей маленькой квартирке на краю Парижа. Листья цветными клочками висели на худых макушках полысевших деревьев, а дождь противно моросил, отстукивая едва слышимый ритм по окну. Хёнджин десять минут назад распрощался с очередной натурщицей и протирал кисти махровым полотенцем, в которое навечно въелись пятна масла и красок. Он отмечал, как слякотная погода действует на людей, как они на неё инстинктивно реагируют, но сам скорее был не из их ряда, чувствуя, как в нём растёт желание нарисовать эту слякоть, серость и яркие обрывки почти опавших листьев. Только это желание резко было отрублено резкими трелям звонка. Опустив кисти, Хван поспешил в прихожую, включая свет. Он аккуратно открыл дверь и непроизвольно ойкнул. — Хёнджин-а (Мелена находила это корейское обращение экзотическим), мне очень нужна твоя помощь, — женщина уверенно подняла глаза на парня. — Конечно, — он открыл дверь шире, пропуская подругу внутрь, — проходи. Только после этого он заметил, как она прижимала к себе скривившегося паренька. Его выбеленные волосы отросли на добрых пять сантиметров, контрастируя черными, как смоль, корнями, а на лицо парень казался едва ли достигшим семнадцати лет. Миловидного личика касалась острая боль, которую он, как художник, распознал на раз-два. Светло-голубая рубашка прилипла к телу, хотя силы дождя не хватило бы на то, чтобы так вымочить. — Мы пройдём в ванную. Хозяин оторопело качнулся назад, пропуская гостей и без него знавших путь. Переведя дыхание, он закрыл дверь и затаил дыхание, слыша, как заурчали трубы и полилась вода в ванну. Он хотел постучать, чтобы проявить гостеприимство и что-нибудь предложить, но сдавленный стон окатил его с ног до головы. Хван сначала хотел хохотнуть, что Мелена решила свои проблемы так экзотично, притащив студентика в его ванну, и решив его там же и оприходовать, но не тут то было. — Хёнджин-а, ты где там? — художник неуверенно заглянул внутрь, будто это была вовсе не ванна его съёмной квартирки. — Мне нужны тряпки или бинты, что угодно, что способно остановить кровь. — Во что ты меня втянула на этот раз, Мили? — Ни во что, с чем бы ты не справился, — она подмигнула с отработанным на высший бал очарованием, перед которым невозможно устоять, и Хёнджин не был исключением. — Ладно, дай посмотрю что…о-о-о-о-о… — мужчина посмотрел на рану в боку паренька. — И нечего так окать, никогда порез не видел? — острый язычок гостя выплюнул эту фразу самым пренебрежительным образом. — Ликс, хватит, ведёшь себя отвратно, — погрозила женщина. — Видок у меня не лучше, незачем выказывать контраст, — он попытался хохотнуть, но боль сковала его по рёбрам. — Принеси что-нибудь, а я позвоню своему лечащему врачу. — Мелена, мне гинеколог не поможет, — продолжал язвить парень. — Ещё одно слово, и я верну тебя на то место, где взяла. Блондин поднял руки в знак безапелляционного поражения, затем снова упёрся ими в борт ванны. Хёнджин быстро выудил из шкафчика ванной махровое полотенце и неуверенно опустился перед гостем. Он не испытывал жалость к ворсистой ткани, он скорее нутром чувствовал чужую боль совершенно не зная, как поступить и не причинить большего вреда. Видя такую растерянность хозяина квартиры, паренёк уверенно положил руку поверх сжимающихся пальцев и прижал наконец сухую ткань к кровоточащему боку. Выдохнув сжатый стон не то от боли, не то от облегчения, Феликс запрокинул голову назад, свободной рукой цепляясь за чугунный край до такой степени сильно, что костяшки едва ли не сливались в белой эмалью. На момент Хван едва заметно разинул рот. Выступающие мышцы на так изящно откинутой шее застали его врасплох, но хватило пары секунд, чтобы вернуться в реальность, отбросив грёзы такого рода. — Хёнджин-а, пригляди за Ликсом, пока не придёт Франсуа, ладно? — Мили… — У меня работа, я побежала! Целую, крошка! Художник вздохнул, чувствуя своё полное отчаяние, более того, его начал постигать страх. Он пытался понять, за какие грехи Мелена всякий раз тянет его в какое-то не разобранное говно, из которого ему, Хван Хёнджину, придётся искать выход, но всякий раз он прощал эту женщину. Найдя в себе хоть грамм разумности, хозяин помог гостю перебраться на ещё не разобранное ложе, где совсем недавно сидела обнажённая натурщица из ряда продажных девиц. Парень не внушал доверия, но видок казался ещё хуже, чем минутами ранее. Хёнджину не очень то хотелось, чтобы этот смазливый юнец умирал на его тахте. Художник принес ещё пару полотенец, совершенно не находя себе места. Он нашел себе лёгкое успокоение за уборкой красок и мольберта. А чего ему, собственно, быть не в своей тарелке? Он у себя дома, жив, цел, здоров, а не с зияющей раной в животе, а потому всем своим естеством показывал полную невозмутимость. Ожидание было вознаграждено звонком в дверь. Врач. Франсуа, будучи невысоким старичком лет пятидесяти, мало походил на доктора, но выбирать разве сейчас приходилось? Он прошагал смело в комнату, куда проводил его художник и, наконец, открыл свой саквояж. Доктор скрупулёзно обработал рану и изучил края. Вероятно, он выстроил какую-то логическую цепочку, после чего полез в свой кожаный саквояж. — Я вколю тебе морфий, потерпи ещё немного, потом придётся шить, иначе начнёт гнить, — Франсуа не стеснялся сказанных выражений. — Тебе повезло, что вошло не глубоко, иначе ты бы мог лишиться куска печени, рыбкам бы понравилось. Художник напрягся. Ему не нравилась аура врача и созданная им атмосфера опасности. Но посмотрев на измождённого усилиями и терпением гостя, лишь кивнул врачу в знак согласия с его действиями. Дабы не видеть страдания Феликса, хозяин ушёл на маленькую узкую кухонку, разинув окно, впуская сырость и прохладу. Он никогда не страдал пристрастием к курению, но сейчас каждая клеточка его существа просила этого спасительного, расслабляющего дыма. Пару раз чиркнув спичками, он активно втянул воздух из сигареты, тем самым заставив её тлеть. Клубы невесомого серого дыма повисли на кухне, а Хван старался не обращать внимания на стоны и крики гостя за стеной. Он погрузился в свои мысли, в свои рассуждения, только они петляли вокруг да около изящной шеи гостя. — Кхе-кхе… Мсье Хван? Он скоро заснёт, обеспечьте покой больному, а в особенности его ране. Я оставил на вашем столе рекомендации по уходу за швами и некоторые инструкции с лекарствами. Через месяц швы нужно будет снять. Если возникнут какие-то проблемы, пусть мадемуазель Мелена свяжется со мной. Художник снова кивнул и проводил врача. Несмело вернувшись в единственную комнату, он опустился у бледного гостя, чьи испуганные уставшие глаза смотрели на него с единственно возможной надеждой. Вот так, по дикому стечению обстоятельств, Хёнджин познакомился с Ли Феликсом. Он долго не мог поверить, что в этой глуши может быть хоть кто-то таким же экзотичным, как он. Ликс был начинающим проститутом, но в свой первый же «заказ» вляпался по самые гланды. Он не особо охотно рассказывал произошедшее художнику, а Хван не лез слишком уж глубоко в эту историю. Так же он не мог никак осознать, что парнишка не был старше самого художника, что никак не отражалось на его миловидном невинном лице, на которое, к слову, сейчас была натянута дерзкая маска независимости. — Не опускай подбородок, пожалуйста, — Хёнджин вновь мазнул лицо напротив строгостью, возвращаясь из вороха воспоминаний в настоящее. Он и до сих пор не понимал, как вообще закрутилось то, что сейчас имел: и неплохо продаваемые картины на небольших аукционах, и уже хорошо сложенный быт в новой квартирке, более качественные материалы, хорошо заполненный холодильник, а главное, что он считал действительно значимым — постоянная натурщица. Вернее, натурщик. После того дня, когда мокрого израненного Феликса привела в его дом Мелена, всё изменилось для самого Хвана. Он никогда не предполагал, что сможет испытать что-то подобное с ним, проявить какие-то чувства к нему, найти в нём отклик себя. Ему казалось это всё сумасшествием, невозможным, слишком идеальным, но он, чёрт возьми, влюблён в него до беспамятства. Он не мог припомнить и момента, когда бы чувствовал себя так же, как сейчас, с ним. — Ликс, я тебя выпорю! Хватит шевелиться, — строго буркнул художник. — У меня уже всё затекло, Хён, — проныл натурщик, стараясь не испортить дело ещё больше. Хён. Феликс как-то сразу стал его так называть. Хоть Хван и был старше на несколько месяцев, звучало из уст Ли это слишком двусмысленно. Двусмысленно и горячо. Они оба знали корейский, а Феликс любил этим пользоваться, чтобы очередной раз соблазнить Хёнджина. Как же ценил это художник, понимая, что теперь является единственным предметом обожания Ликса. Но над флиртующим взглядом ещё стоит поработать, ведь Хван — собственник. — Ладно, — Хван кивнул, отставляя в сторону раму с холстом. Сделав глоток из бокала, он тихо поднялся и подошёл к дивану, где на дешевых атласных простынях бледным пятном лежал Ли. Хван аккуратно провел пальцами по худому плечу, лопатке, позвоночнику, которые так долго были обращены к нему, затем повторил траекторию медленными невесомыми поцелуями и только после переключился на лицо, которое так же вальяжно смотрело через это самое плечо. Поза была действительно тяжелой для не привыкшего сидеть мирно и спокойно Ликса, особенно тяжёлой была изящно отогнутая рука со стаканом бренди, которая уже дрожала от напряжения, но художник всегда любил наказания такого рода. Тёмно шоколадный шёлк зашуршал под опустившимися на него телами. На момент помедлив, Хёнджин невесомо коснулся пухлых губ, которые тут же задрожали от сдержанного желания. Но художник дразнил, нарочно оборвав поцелуй, едва коснувшись губ, в ответ услышав обречённый выдох. Он усмехнулся лишь на мгновение попытавшись совладать со своей тягой, но тщетно. Горячие поцелуи начали требовательно выдирать стоны, будоража ещё больше и без того раздражённую психику. Хёнджину казалось, что он пьян больше не от выпитого совиньона, а от того, как в его руках буквально тает в истоме Феликс. Он любил мучить его, слышать как он, точно в бреду, умоляет, как сладко тянет губами его нижнюю губу, стараясь унять подступающий стон, как жмётся промежностью к паху, пытаясь хоть на секунду унять зудящее желание. Длинные пальцы Хёнджина не раз уже исследовали каждый изгиб тела Феликса, знали, как коснуться, знали, где надавить, знали все чувствительные зоны. Художник был всегда предельно внимательным в этой сладостной пытке, ибо любил, когда блондин его умолял, но для того нужно было его истязать. Хван был собственником и никогда того не отрицал, безжалостно кусая молочную кожу шеи, оставляя на ней контрастные отметины. Конечно, Ли потом сердито надувал губки, смотря на «красоту» утром в зеркале, но знал, что это за дело. Взяв в руки тяжелый стакан, второй рукой Хёнджин увереннее вжал натурщика в матрас. На момент Феликс показался Хвану загнанным в угол кроликом, невинным подростком, которого засекли, но лишь на мгновение, во время которого в голове Ли прокручивалась ситуация, суетились мысли и выстраивался план. Хёнджин видел, как быстро в его глазах растерянность сменяется дерзкой непокорностью, которая начинала гореть адовым пламенем. Наклонив слегка голову вбок, он ещё раз изучил лицо натурщика и, запрокинув голову, опустошил стакан, который всё это время держал в руке, с золотисто-коричневой жидкостью, которая несмелыми струйками потекла из уголков рта прямиком по шее, стекая на грудь, маняще скрывающаяся под простой широкой рубашкой, застёгнутой лишь на половину. Феликс заскулил, закусив дрожащую от трепетного возбуждения губу. Внутри всё горело. От стекающих по шее Хёнджина струй, чувства сами связывались в тугой узел внизу живота, отдаваясь томящей болью в самые чувствительные участки и без того возбуждённого тела. Натурщику казалось, что хватит и пары незамысловатых движений, и он готов будет разорваться в приятной истоме. Но художник аккуратно и не спеша дразнил, тем самым наказывая непокорного и непослушного Ликса. Выказывая всю свою досаду, Ли заметно отстранился, нахально играя обиду. Хван довольно улыбнулся, оценивая своего негодяя, после чего резко зажал его под собой, властно срывая поцелуи и без того уже с растерзанных губ, кусая самое сокровенное и нежное, за мочкой уха, заставляя Феликса выдохнуть стон поражения, а ведь ещё секунду назад поклялся себе не вестись на такой напор, хотя бы на этот раз. — Сегодня ты проиграл, — горячий шепот Хёнджина коснулся уха Феликса, обжигая далеко-далеко внутри, заставляя задрожать всем телом, которое и без того было напряжено. Хван не спеша одёрнул атлас с совершенно обнажённого тела, затем продолжал пытку. Он аккуратно, едва касаясь, повёл подушечками пальцев по ключицам, грудной клетке, каждому торчащему ребру, а когда обвёл круг вокруг пупка и устремился прямиком вниз, блондин резко схватился за запястья мучителя, впиваясь железной хваткой. В нём ещё оставалась доля самообладания, но и та норовила вот-вот кончиться. Пара уверенных движений, и Хван сжимает одной единственной рукой оба худых запястья Ли над его собственной выкрашенной головой. Художник приблизился слишком близко к лицу Феликса и спокойно произнёс: — Этого я тебе тоже не разрешал делать. Небрежно мазнув Ли хищным взглядом, Хёнджин прильнул к заметно опухшим губам, победно целуя поражённого. Руки скользили по телу, которое отвечало на каждое прикосновение, будто через пальцы проходили маленькие разряды, а тело было подобно пучку оголённых нервов. Медленно и пленительно опускаясь к шее, Хван не постеснялся сжать зубами тонкую белёсую кожу, заставляя Ликса выгнуться в неведомой ему позе. Лизнув отпечатавшиеся следы зубов, Хёнджин продолжил свою излюбленную пытку. Он невесомо целовал, жадно кусал, заботливо проводил язычком, оставляя влажные горячие следы. Не в силах помочь себе совершенно ничем, Феликс стонал себе под нос, начиная умолять прекратить эту пытку. Неосторожно задетая разгорячённая плоть заставила натурщика содрогнуться пару раз и взвыть от невыносимости, но Хван медлил, он испытывал, он ждал. Художник всегда тонко чувствовал грань в своей томной пытке. Иногда казалось, что он доводит парнишку до исступления, но оба они в итоге получали именно то, что хотели. Не спуская глаз с изнывающего парня, Хёнджин склонился над багровеющей головкой и дразня лизнул её, точно та была мороженым. Парень под ним начал задыхаться, теряясь в собственных ощущениях. Ему казалось, что он сходит с ума, перестаёт принадлежать себе, тонет в столь недолгих, но глубоких волнах наслаждения, но не хотелось сдавать второй раунд борьбы, крепче сжав зубы и глаза, будто только так мог спастись. — Открой глаза, — безапелляционно произнёс Хван. Феликсу ничего не оставалось, кроме как подчиниться, хотя этого вовсе и не хотелось. Томный кофе глаз пожирал натурщика не только снаружи, но и, кажется, саму душу изнутри, а сам художник, не прерывая зрительного пожирания, так же уверенно вобрал в горячий рот оголённый во всех смыслах член, вынуждая Ли стонать, резче вдыхая. Его бёдра машинально подались вперёд, но Хван звонко шлёпнул младшего по бедру, пытки своей не остановив. Демонстративно высунув язык, он медленно повёл им от основания к самому эпицентру возбуждения, заставляя таки бедного парня биться в истерике. — Пожалуйста, хватит, — простонал в бреду паренёк. — Скажи вслух, чего ты хочешь! Феликс готов был разрыдаться, чувствуя себя униженным и грязным, произнося своё желание вслух, но только это было его единственным спасением, единственной панацеей сейчас. — Выеби меня, чёрт тебя побери! — грязно выплюнул он каждое слово. Довольно усмехнувшись, Хван поцеловал белый шрам на боку, будто это давало ему своего рода благословение. На момент опустив руки Ликса, художник аккуратно стащил с себя и без того узкие штаны, которые так давили на возбуждённый до предела член, только после этого раздвинул худые ноги, устраиваясь меж них максимально близко. Погладив горячую щеку парнишки правой рукой, он направил пальцы в жаркий ротик Ли, который момент назад выдал столь грязную реплику. Блондин уверенно обхватил их губами, посасывая так, будто это был треклятый хвановский член. Довольно кивнув, Хён надавил на грудную клетку блондина, который приподнялся на локтях, после чего приподнял второй рукой тело, максимально располагая к себе такую желанную сладкую дырочку. Не отрывая взгляда от уставшего от возбуждения Феликса, Хёнджин раздвинул упругие ягодицы и проник в не менее упругое кольцо мышц влажными пальцами, заставляя парня резко втянуть воздух да несколько раз прерывисто выдохнуть. Художник стал медленно, но верно массировать мышцы, стараясь их растянуть во все стороны, что не могло не доставлять определенную долю удовольствия измученному Феликсу. — Я больше не буду, — простонал блондин, вытирая подступившие слёзы досады. — Я знаю, — уверенно произнёс Хван, целуя живот Ли и аккуратно вынимая бесполезные пальцы. — Хён-а, пожалуйста, умоляю, я больше не могу, — ныл он. Покачав головой, Хёнджин начал целовать губы хнычущего, утопающего в бездействии Ликса, так же аккуратно проникая в него своим истосковавшимся членом. Горячие тугие стенки слишком уж сжали и стянули плоть художника, поэтому едва Ли коснулся его бёдер ягодицами, Хван замер. Этот момент он ценил и смаковал до предела. Ощущать до того узкого Феликса было для него лучшим наказанием за отсутствие внимания к блондину и любого проявления строгости к нему. Нетерпеливый Ликс начал ёрзать, поэтому Хван усмехнулся и так же медленно отодвинулся, буквально вынимая такую необходимую блондину часть себя. Но на том не закончил пытать, поэтому крепче схватив ягодицы, он резко насадил парнишку на свой член, заставляя того непроизвольно выгнуться навстречу и застонать неистово и сладко. Хван не обращал внимания на стоны Феликса, на его сбивающееся с каждым толчком дыхание, он двигался в своём темпе, растягивая горячие стенки упругих мышц, но знал, что так он скорее сам скоро кончит, нежели его жертва. Уверенное движение, и Хёнджин с нажимом давит на простату, заставляя натурщика стонать громче, пронзительнее, глубже. Каждое движение бёдрами отдаётся стонами, а Феликс уже не может терпеть, не может сдерживать себя, он полностью проиграл, отпуская последние путы рассудка и позволяя подступающим волнам оргазма унести его далеко-далеко. Стоило ему окончательно расслабиться, как тело само вошло в заданный Хваном ритм, оставалось лишь дышать и чувствовать, как этот самый треклятый узел внизу живота вот-вот лопнет. Хён и сам уже начал дрожать от этой гонки за концовкой, поэтому усилил нажим, ускорил ритм, нещадно вжимая худое тело Ли в дешевый шоколадный атлас. Стоны, потное тело, хлюпающие звуки добили разум художника, и он замер, бесцеремонно кончая в такую узкую, но такую любимую задницу бывшего проститута. Застонав совсем уж низко и запрокинув голову, Ли сжал руками всё, что попалось под руку, пачкая свой собственный живот белёсой спермой. Ещё десять минут они не могли перевести дыхание, отходя от послевкусия оргазма и дурмана слияния тел, что так прекрасно сочетались друг с другом. Ликс и правда больше не будет, а если и будет, то только с Хван Хёнджином, вот так, в его маленькой скромной комнате-мастерской, лишь из-за того, что художник наполняет его до предела не только спермой, но и многим другим. — Ты всегда рисуешь меня нежно… — прохрипел Феликс. — Но наказываю жёстко, — подвёл итог Хван, прижимая к себе горячее тело блондина. Сможет ли когда-то Феликс перестать стрелять глазами, легко флиртовать с другими, или же он нарочно таким образом дразнит Хёнджина, нарываясь на грубый секс и отметины на шее? Впрочем, это будет уже другая история.