Растопите сердце ледяному киту

      После роковой ночи прошло три дня.       Солнце, огромный оранжевый шар, еще не полностью вынырнуло из-за горизонта, но уже щедро размазывало по небу густые мазки цвета спелого закатника. Его лучи, словно жидкий янтарь, проливались на поле, окутывая его мягким, теплым светом. Тысячи капель росы, оставшиеся от ночной прохлады, сверкали на травинках, подобно крошечным бриллиантам, словно поле само дышало этим утренним чудом. Трава, еще прохладная на ощупь, играла всеми оттенками зелёного — от нежно-изумрудного до насыщенного, почти чёрного, в тени высоких колосьев. Цветы, ещё сонные, склоняли головки, словно приветствуя пробуждение дня.       Посреди этого безграничного океана зелени пролегла одинокая протоптанная дорога, узкая лента, извилистая, как река. Она изгибалась между колосьями, то пропадая из виду за густыми зарослями, то снова появляясь, словно серпантином вьётся к давно известным заснеженным горизонтам. По ней, поднимая облачка пыли, медленно двигалась машина, маленькая тёмная точка, теряющаяся на фоне величественного расцвета природы. Она казалась не более чем маленькой муравьишкой, ползущей по бесконечному полотну утреннего поля, озаряемого ярким оранжевым солнцем. Её движение было спокойным, ровным, словно сам ритм пробуждающегося дня. За рулём, расслабленно откинувшись на спинку сиденья, сидел Кот. Его лицо, обычно скрытое за маской хладнокровия и жестокости, было непринужденно спокойно. Он не спеша водил машиной, взгляд его был прикован к красному рассвету. Оранжевое свечение отражалось в его холодных, сером глазу, не выражая ничего, кроме глубокого покоя. Руки лежали на руле без напряжения, движения были плавными и четкими, как биение медленного, спокойного сердца. Казалось, что он не просто едет, а сливается с пейзажем, становится его частью, поглощённый великолепием утреннего солнца и безмятежностью расстилавшегося перед ним бескрайнего поля. Даже опасность, всегда таившаяся в его работе, на этот момент казалась далёкой и незначительной, закрывая величественной красотой пробуждающегося дня. В голове солдата была совершенно иная картина — путаница приказов, недомолвок и глубокая тоска. Зачем Царство Снежной пыталось помешать Тарталье, Одиннадцатому Предвестнику, и Гань Юй? Что в этом было не так?       Он повернул руль, машина плавно описала изгиб дороги. Кот вспомнил свою молодость — бурную, наполненную приключениями, полную опасности и азартом. Тогда он был не бездушным инструментом Царства Снежной, а человеком, способным на любовь. Его жена… образ её лица всплыл в памяти, такой яркий, такой живой, что от этого ещё сильнее сжалось сердце. Её светлые волосы, её улыбка… он потерял её давно, и эта потеря тяжелым камнем легла на душу. «Свобода… — прошептал он, почти неслышно, больше для себя. — Что это такое? Разве Тарталья не имеет права на счастье? Разве любовь — это преступление?»       Он снова вспомнил приказ — препятствовать любым способом отношениям между Тартальей и Гань Юй. Абсурд. Чистое безумие. Что может быть более опасным, чем любовь Предвестника? Может быть, в этом и заключалась опасность? В том, что любовь может сломать холодный калькуляторный расчет Снежной? Может быть, в этом и скрывается сила свободы, та самая сила, которую так боятся в Снежной? Или есть что-то ещё… что-то, о чём ему не известно, что-то, что скрыто за маской безупречного послушания?       Кот сильно сжал руль. Оранжевое солнце уже взошло над горизонтом, освещая его путь. Но путь его мыслей был ещё далёк от ясности. Он только что начал разобраться в своём собственном прошлом, в своей собственной потере, в своём собственном сердце. А приказы Царства Снежной оставались так же загадочны, как и раньше.

***

«Став свидетелем всех тех ситуаций, что произошли со мной в последний месяц, я не могу до конца понять всю суть произошедшего. Мы рылись в почтовых ящиках, высматривали окна, ели в ресторанах дабы взять информацию с информаторов. Ждали неизвестно чего, и все это ради того, чтобы помешать молодому парню пожить своей жизнью. Они… нет, МЫ пытались препятствовать его отношениям… сказали, что это угроза. Угроза чему? Нашей миссии? Царству Снежной? Или угроза чему-то более глубокому, чему-то, что они сами боятся признать? Может быть, угроза их собственному холодному расчету? Любовь… это хаос, непредсказуемость, нечто, что не поддаётся контролю. Это то, чего они боятся.»       Ли Юэ после Праздника Морских Фонарей выглядел… усталым. Несмотря на яркие воспоминания о праздничных салютах и огнях, город погрузился в тихую повседневную жизнь. Аромат сладостей и пряностей постепенно исчез, уступив место запаху земли и мокрого камня после недавних дождей, которые обрушились сразу после удара о землю Эвелины под действием неизвестного стимулятора. Торговцы с усталостью убирали остатки своих товаров, затихали песни странствующих музыкантов. Жители возвращались к своим обычным занятиям, постепенно рассасываясь по своим домам и мастерским. Тишина лишь изредка нарушалась шумом портовых кранов или щебетом птиц на ветвях старых деревьев. Почтовая компания «Ваншу» представляла собой удручающее зрелище. Часть окон была заколочена, на полу лежали осколки ваз и рассыпанные письма. Запах свежей краски смешивался с ароматом лекарственных трав, которые, несомненно, использовались для дезинфекции после инцидента с Котом и Эвелиной. Сотрудники с скрытым волнением шептались друг с другом, пытаясь восстановить порядок и обрабатывать накопившуюся почту. Ремонт после драки продвигался медленно, а некоторые сотрудники ещё не вышли на работу из-за полученных во время потасовки травм. Те, кого побили Кот и Эвелина, постепенно шли на поправку. Синяки и ссадины постепенно сходили, боль утихла, но в памяти у них остались не только физические раны, но и глубокое разочарование в действиях двух агентов Фатуи. Они не отваживались официально заявить о происшествии, боясь гнев организации Снежной или не желая выносить сор из избы.

«Может быть, жизнь не только в преданности долгу? Может, она и в этих неуправляемых, бурных чувствах? Может быть, свобода не только в независимости, а и в праве решать самому, кого любить и как жить? Возможно, Царство Снежной боится не Тартальи, а того чувства, которое Тарталья пробуждает в себе, в своём сердце, в своей душе. И это чувство… это надежда. Надежду на то, что даже в холодном, бессердечном мире, где все подчиняется расчету, еще есть место для любви. И для жизни.» (Кот вздыхает, глядя поднимающееся солнце. Его взгляд становится определённее, в нем больше не только тоска, но и новая, ещё не до конца сформировавшаяся надежда).

      Ци Син, со своей неповторимой способностью решать сложные проблемы, успешно скрыла под вуалью тайны инцидент с боем между Гань Юй, Кэ Цин, Тартальей и Котом с Эвелиной. Используя свои широкие связи и умение договариваться, она убедила оставшихся участников хранить молчание, однако сторона Фатуи, в общем, не признавала действий своих Агентов. благодаря позиции Фатуи, Ци Син не пришлось заниматься «успокоением» Кота и Эвелины, что значительно сэкономило время и усилия. Однако отсутствие двух активных участников события также создавало проблему. Чтобы заполнить этот пробел, Ци Син распустила слух о том, что Кот и Эвелина были в Ли Юэ проездом и уже покинули город до инцидента, тем самым минимизируя их роль в истории. Вместо описания драки была распространена история о «шумном недоразумении», возникшем после Праздника Фонарей.       В итоге, благодаря тщательно спланированным действиям Ци Син, подкрепленным влиянием Гань Юй и Кэ Цин, инцидент был замят. Конечно, некоторые слухи просочились, и те, кто был близко знаком с событиями, подозревали больше, чем было сказано публично. Но большинство жителей Ли Юэ уверилось в официальной версии, а сам инцидент превратился в небольшую загадку, о которой предпочитали не распространяться. Успех Ци Син был замечателен тем, что ей удалось скрыть факт присутствия Кота и Эвелины вообще. Ци Син распространила слух о том, что всё это было случайностью, шумным недоразумением, которое было быстро урегулировано. Учитывая влияние Гань Юй и Кэ Цин, а также тактический талант других начальников Ци Син, им удалось замять инцидент за столь который период, предотвратив нежелательный скандал и отражение на репутации как Ли Юэ, так и самих участников события. Конечно, некоторые слухи просочились, но, все же, большинство жителей было уверено в официальной версии событий. «Я потерял жену… давно. Потерял её в буре войны, в мире бесконечных заданий. Тогда я ничего не понимал. Я просто исполнял свои обязанности. Теперь я понимаю, что потерял не просто жену, а часть себя, часть своей души. И теперь, глядя на Тарталью, я вижу отражение того себя, того молодого Кота, который ещё мог любить и верить. Любовь… Странное слово для такого, как я. Застрельщик Фатуи, инструмент Снежной, — слова, которые всегда были частью моего определения. Долг, послушание, эффективность. Никакого места для слабостей, для чувств… а особенно для любви. Но что это такое — любовь? Только теперь, когда я вижу, как Одиннадцатый борется с этим ощущением, я начинаю понимать.»       Три дня. Три дня Тарталья провел, терзаемый противоречивыми чувствами. Вина за то, что Гань Юй пришлось принять участие в той нелепой потасовке, грызла его больше, чем любые раны. Бой с Котом и Эвелиной… он вспомнил этот хаос, как страшный сон. Особенно его поразила Эвелина, изменившаяся до неузнаваемости под действием некоего стимулятора, впавшая в бешеную, слепую ярость. Её движения были быстры, непредсказуемы, наполнены жестокостью, которая испугала даже его. Он снова увидел испуганные глаза Гань Юй, её бледность, её незащищенность среди всего случившегося вихря.       В его руке сжимался нежно-розовый флакон с новым парфюмом, заказанным у Ин Эр. Тот самый, который он должен был подарить Гань Юй на Праздник Морских Фонарей, но события помешали этому. Аромат белоснежных лилий, как плоды яркого зеленого бергамота, " — Пахнет, как тот самый запретный плод». Тарталья чувствовал запах парфюма, но для него он казался, как не сбывшееся возможность и не мог быть и ничем иным, как извинением.       Он проматывал в голове возможные варианты извинений, отбрасывая один за другим. Формальные фразы казались пустыми, лишенными искренности. Он хотел сказать что-то важное, что-то, что докажет Гань Юй, что он искренне раскаивается. Его слова не должны были относится к их не начавшимся отношениям, но к тому факту, что он позволил ей попасть в беду. Но слова упорно не хотели складываться в нужные фразы.       Смахнув все раздумья одним резким движением, он сосредоточился. Ему нужно было просто извиниться, честно и искренне. Без прелюдий, без оправданий. Без намёков на романтические отношения. Просто извинение. По лицу Тартальи прошла резкая измена. Решено. Он знал, какие слова он скажет. И пусть это будет только началом.       Тарталья стоял перед дверью кабинета Гань Юй, сжимая в руке флакон с парфюмом. Мысли, так упорно складывавшиеся в голове еще несколько минут назад, рассыпались, как песок сквозь пальцы. Осталось только быстрое сердцебиение и тяжелое ощущение в груди. Это был не страх перед врагом, не трепет перед предстоящим боем, а глубокое, всепоглощающее чувство неуверенности в себе. Такого он не испытывал ни в одном сражении, кроме, как в бою с самим собой.       Он поднял кулак, готовясь постучать, но рука дрожала. Его мышцы напряглись, готовые к решительному действию, но его сердце замирало от страха, от того неведомого чувства, которое он никогда не мог объяснить. Это было ощущение хрупкости, уязвимости, той самой человеческой слабости, которую он так старался скрыть за маской бесстрашного Предвестника.       Кулак зависал над деревянной поверхностью двери, когда вдруг она приоткрылась. И перед ним, словно призрак или видение, предстала Гань Юй.       Она была одета в свой классический наряд: черный боди с золотыми вставками под пурпурно белым корсажем с длинными полами, похожими на фрак. Отделенная пара рукавов в тон. Съемный воротник в цветах наряда с декорированным бантом сзади к которому крепится колокольчик. Белые туфли с золотыми вставками, серыми платформой и каблуками и с красными узлами вокруг щиколоток. Её лицо, обычно мягкое и доброе, было спокойно, но в его глубине таилась скрытая тревога, заметная только внимательному наблюдателю. Она немного наклонила голову, словно приветствуя его взглядом, полным тихой сдержанности и легкой настороженности. — Я… ам. а. — схватившись за затылок и проглотив все слова, что он хотел сказать, Тарталья не в миг забыл все то, что хотел сказать. — Ты потеряла часы…       Тарталья опустив взгляд, протянул потерянные, еще неделю назад Гань Юй, наручные часы.       Настало неловкое молчание и Гань Юй никак не отреагировала на подношения Тартальи. Рыжий, в свою очередь, поняв, что девушка на него все еще зла, выдохнул принимая поражение. Но вдруг сделав вдох, он почувствовал запах того самого парфюма, который он ей принес. Запах зеленого яблока. «Черт!» проговорил Тарталья, думая, что флакон парфюма который он нёс Гань Юй протек. В панике распаковав подарок перед самой Гань Юй, он увидел, что флакон цел и подтеков не имелось. — Стоп… — проговорил Тарталья поднимая взгляд на девушку. — А я стояла, ждала, когда ты почувствуешь свой же подарок.       В душе Чайльда загорелось пламя от услышанных слов. Ему стало одновременно так спокойно и одновременно радостно, что он с чистой уверенностью посмотрел в глаза девушке. Казалось, что данным событием вся его вина была смыта, однако, в те мгновения он пытался побороть свое высокомерие и ни капли не подавлял в себе чувство вины. Решившись на следующий шаг, он вздохнул. — Гань Юй, это послышится достаточно странно и предсказуемо. Мне очень ж… — У меня сегодня выходной, хочешь прогуляться вместе со мной?       Вздохнув, он готов был начать свои извинения, но слова Гань Юй прервали его. Предложение прогуляться… простое, невинное предложение, но для него оно звучало как музыка сфер.       Их прогулка по утреннему Ли Юэ была спокойной и неспешной. Солнце еще только начинало подниматься, окутывая город мягким, розовым светом. Они шли по тихим улочкам, минуя ещё сонные лавки и закрытые двери домов. Гань Юй рассказывала о своих делах в Нефритовом Суде, о работе и планах на ближайшее время, и Тарталья внимательно слушал, чувствуя себя абсолютно спокойно. Он не пытался завоевать её место, или приблизиться ещё ближе, просто радовался возможности быть рядом, чувствуя её близость, её доверие. Это было лучше, чем любой бой, любое победа, любая похвала. Это было счастье. Простое, чистое счастье.       «Эвелина… ледяная статуя, воплощение бескомпромиссного послушания. Она бы никогда не поняла моих раздумий о любви, о жизни, о свободе. Для нее приказ — это закон, а любое отклонение от него — недопустимая слабость. Она видит только черно-белые цвета, только задачу, которую нужно выполнить, не задумываясь о морали, о чувствах, о человеческих отношениях. Я вижу в ней отражение самой Снежной — холодной, беспощадной, не терпящей отклонений. Её железная хватка взялась за это задание — препятствовать отношениям Тартальи. Никаких сомнений, никаких колебаний. Только цель и путь к её достижению. Для нее любовь Тартальи и Гань Юй — просто неудобный фактор, который нужно устранить, как опасную неисправность в механизме. Она не видит в них людей, она видит только препятствие на пути к цели. В её глазах я — слабый, сентиментальный человек, позволяющий себе размышлять о том, чего не должно существовать в мире Фатуи.       Обернувшись назад, на заднее сиденье, Кот бросил взгляд на Эвелину. Она спала, свернувшись калачиком под тонким пледом, который едва прикрывал её плечи. Лицо её было бледным, губы слегка сжаты, а под глазами темнели синяки. Даже во сне она казалась напряженной, словно в любой момент готовая вскочить и броситься в бой. Одеяло топорщилось в некоторых местах, как бы говоря о боли, о борьбе и усталости.       Её обычная железная выдержка растаяла, оставив после себя только хрупкость и уязвимость. Кот взглянул на нее с необычным для себя чувством — смесью сожаления, усталости и некоторого скрытого удивления. Он видел в ней не только беспощадного солдата, но и женщину, измотанную борьбой, и это причудливо смешивалось с его обычным цинизмом. Широкое сиденье машины, обычно дающее ощущение свободы, теперь казалось ему слишком маленьким для такого чувства. «Я не сужу её. Она просто такая, какой её сделала Снежная. Она — продукт этой системы, и она верно ей служит. Это трагедия в том же смысле, что и моя потеря. Трагедия потерянной человечности, замороженной в ледяной оболочке беспощадного долга. И хотя мы напарники, между нами пролегает пропасть в понимании жизни, пропасть, которую, боюсь, никогда не удастся преодолеть. Она — лед, а я… я еще помню тепло. И это навсегда разделит нас.» — …Не так ли?