здесь могла быть ваша реклама

У Куроо мягкий свитер. Мысль эта, ласковая и медленная со сна, новорожденным котёнком тычется в стенки его сознания. Она такая же хрупкая, такая же слепая. Он трётся щекой и убеждается: у Куроо мягкий свитер. У Куроо мягкий свитер, и каким-то образом это решает все проблемы. Это почти мантра — повторяй, пока не познаешь умиротворение. Это почти молитва — шепни и не бойся демонов сегодня ночью. Это почти заклинание — и всё будет в порядке, всё будет в порядке, всё будет в порядке. «Ты знал, что на первый снег в году надо загадывать желание?» Кенма, конечно же, не знал, но уверенно ответил: «Ага». Ему тогда было лет восемь, и год разницы между ним и Куроо казался пропастью, наполненной житейской мудростью. В свои девять лет Тецу знал все тайны человечества, мог показать любую столицу на карте, понимал почти все слова в английских песнях и умел делать «блинчики», распугивая уток, прикорнувших у берега канала. Что он загадал тогда на первый снег? Может, новый картридж для геймбоя? Или чтобы Токио завалило сугробами и школу отменили на месяц? Или он загадал, чтобы ему скорее стукнуло девять, и он преисполнился в своём познании, как Куроо, и уже сам удивил его каким-нибудь невероятным фактом? Он сказал бы: «А ты знал, что…» Но Куроо бы, разумеется, знал. У Куроо мягкий свитер, и Кенма просовывает под него руку, чтобы убедиться: он здесь. Вот батарея его груди — горячая и ребристая. С Куроо под боком никакой другой системы отопления и не нужно, он и сам как печка, как домашний очаг — на него можно вешать рождественские носки, вот до чего он каминистый. — Проснулся? — усмехается Тецу ему в висок — нежная-нежная русская рулетка, барабан заряжен поцелуями: стреляй. — Нет, — буркает Кенма и кусает его в плечо. Свитер Куроо до того мягкий, что мог бы растаять во рту сахарной ватой. Он уже даже не возмущается: привык. Так уж у них заведено. Кенма кусается, и Куроо искусан. Куроо искушает, и Кенма искушён. Когда ему было одиннадцать, а Куроо ещё не исполнилось двенадцать — в тот без-одного-дня-месяц между октябрём и ноябрём, когда Кенма про себя называл их ровесниками, — он выдумал, что желания нужно загадывать ещё и на последний опавший лист. Тецу поверил, должно быть, из вежливости, и они весь день после школы таскались по парку, чтобы найти на голых ветках тот самый волшебный листок. Куроо важно рассуждал о том, что, раз уж земля круглая, где-то на обратной её стороне сейчас весна, а значит, последнего опавшего листа не может существовать: где-то всегда будет лето, а где-то всегда будут цвести вишни, а на Северном полюсе, говорил он, вечная зима, полгода день и полгода ночь — и хоть это не имело никакого отношения к их делу, Кенма молча пыхтел рядом и слушал. Потому что только так и можно было заполнить ту годовую пропасть между ними — словами Тецу, его рассказами, его правдами и неправдами. Вечером, когда уже стемнело и Куроо взял его за руку («Мне твоя мама сказала так делать», — неловко пояснил он, не уточняя, что с тех пор прошло года четыре, не меньше), они нашли дерево, крона которого ещё даже не начала опадать — дряхлая и пожухлая, она упрямо держалась за ветки, и, как бы они ни трясли ствол, отказывалась срываться на землю. Они пришли туда на следующий день, а потом — на следующий, но дерево так и стояло, кутаясь в свои озябшие листья, и где-то среди этих листьев было их незагаданное желание. Кенма берёг его весь ноябрь, а Куроо, наверное, потратил своё, задувая свечи на торте в честь двенадцатого дня рождения. Про дерево они вспомнили только в декабре, когда случайно наткнулись на него по дороге домой. Оно сбросило все свои листья — все до одного, и Куроо пришлось карабкаться по обрюзгшему старому стволу. Кенма стоял рядом, прижимая к груди его куртку («Мешать будет, подержи»), смотрел с хмурым ворчливым беспокойством и всё бормотал: «Да пофиг, не надо…» Куроо тогда порвал свои школьные штаны и поцарапал руку, но, весело болтая ногами на широкой ветке, улыбнулся Кенме и спросил: «Ну что, готов? Загадывай!» — и сбросил подобранный с земли листок — полусгнивший, скукоженный и жалкий. «Пусть Тецу не упадёт, пока будет слезать, и пусть дома его не убьют за порванные штаны», — загадал Кенма. У Куроо мягкий, мягкий, мягкий свитер и мягкий, мягкий, мягкий смех. Он выдыхает рвано — клочки облака, ошмётки поролона, — когда Кенма проводит пальцами по его животу. Он вздрагивает — щекотно — и напрягает пресс, и Кенма чуть скребёт короткими ногтями его кожу. Он всё ещё не проснулся до конца, иначе бы нашёл в себе силы приподняться и ткнуть носом во впадинку пупка, коснуться губами чуть ниже. Тецу накрыл бы его голову своим свитером, и мир стал бы мягким-мягким, и душным, и жарким… Когда Кенме было тринадцать, желание у него было только одно, и он повторял его про себя при каждом удобном случае: на упавшие ресницы, на «11:11» на часах, на божьих коровок, на одновременно сказанные слова… Вообще говоря, он уже не верил во все эти приметы, но отчаялся настолько, что упускать шанс — даже самый ничтожный — казалось непозволительным. Может, если он закидает почту Вселенной спамом, она наконец обратит на него внимание. Может, ей станет его жаль, и она милостыней сбросит на него небесную манну. Изо дня в день он повторял: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это закончится». «Пусть я его разлюблю». Это ведь так нелепо, так нечестно, так глупо: влюбиться в своего лучшего друга. Выпадал первый снег, и Кенма ловил ртом снежинку и думал: «Пусть это пройдёт», но Тецу стоял рядом и щурился выбеленному небу, и клацал зубами, и дурашливо грозился: «Я сожру весь снег! Зимы не будет!» На часах «23:59» сменялось на «00:00», и он думал: «Пусть это будет кто-то другой, кто угодно», но Тецу сонно ёрзал у него под боком, часто моргал, пытаясь вникнуть в текст учебника, и бездумно грел холодные ступни о его голени. Он сдувал с пальца божью коровку и думал: «Ну всё, ну хватит, а», но это был палец Тецуро, и божью коровку словил он, и это, сказать по правде, даже не божья коровка была, а жук-пожарник, просто Куроо дурак, и шутки у него дурацкие. И одновременно сказанные слова все были сказаны с Тецуро. И все ресницы подмечал он, и касался пальцами щеки Кенмы — бережно так, осторожно, и говорил: «Загадай, чтоб мы выиграли следующий матч», или: «Загадай себе член, как у слона. Загадал? Дай-ка проверю…» И Кенма загадывал, загадывал, загадывал, чтобы его тупая влюблённость исчезла, или хотя бы перестала так болеть, или чтобы придумали лекарство, или чтобы можно было удалить её хирургическим путём — он даже не будет ждать записи к врачу, он запрётся в ванной и выколупает её сам, он сковырнёт её со своего сердца, вздохнёт наконец свободно, смоет её в унитаз или сплюнет вместе с кровью и зубной пастой наутро. Он загадывал: «Пусть я его разлюблю» и с каждым днём любил его всё сильнее. — Поднимайся, пора жить эту жизнь, — говорит Тецу. У него, думается Кенме, слишком мягкий свитер для таких жёстких слов. Контакт с реальностью не налажен. — Фу, только не жизнь, — ворчит он, обхватывая Куроо руками и ногами. Теперь он будет существовать так: паразитом, симбионтом. Тецу сможет носить его как рюкзак. Или ещё один свитер. — Вставай, я хочу тебе кое-что показать. — Да я и тут всё прекрасно разгляжу… — Кенма с намёком тянется к его ширинке, но Куроо плавно, плавко, расплавленно уходит от касания. Смеётся. — Кое-что другое. — Мне другого не надо… — Мило. И настораживающе, — он останавливает очередную попытку домогательств, беря руки Кенмы в свои, и подносит их к губам. Целует его пальцы, прикусывает кожицу на костяшке, пока не становится слишком уж романтично, слишком бархатно для них. И тогда Куроо дурашливо начинает делать вид, что собирается сгрызть Кенме ногти, и тот со смехом выдёргивает руки. Когда ему было семнадцать, а Куроо заканчивал школу, в сбывающиеся желания Кенма уже не верил. Его религия приняла немного другие очертания. Например, он верил, что их дружба с Тецуро переживёт университетскую разлуку. Верил, что научился контролировать свои никчёмные позывы, и что сможет не испортить их отношения ненужной драмой. Верил, что, когда Куроо говорил: «Мы ещё и состаримся вместе, вот увидишь», он не имел в виду ничего большего, но притом не имел и ничего меньшего: действительно планировал провести с ним всю жизнь, действительно этого хотел и не видел причин, способных этому помешать. Он верил, что когда-нибудь поцелует кого-то, кто не будет Куроо. Верил, что Куроо когда-нибудь поцелует кого-то-не-его. Верил, что в обоих случаях у него в груди разорвётся ручная граната — самое страшное случится, и ему больше не нужно будет бояться. Он верил, что сможет это пережить, ведь граната — это не ядерная зима, а даже если и так, даже если атомный взрыв и конец света, и пепел с небес, он словит его языком, зажмурится и загадает желание, которое не исполнится так сильно, не исполнится так ярко, что он наконец перестанет… Перестанет наконец. Вот и всё. — Мне больше нравился мир в горизонтальной перспективе, — вздыхает Кенма, когда Куроо обманом и манипуляциями всё же заставляет его подняться. — Это так, для справки. — Спасибо за ваш отклик! Мы учтём ваши пожелания и улучшим качество нашего обслуживания! — с механической жизнерадостностью чеканит Куроо, и Кенма тычет его пальцем под рёбра. Тецу тут же разворачивает свой карманный шатёр и устраивает цирк: хватается за бок, падает на колени, причитает о предательстве. Кенма мог бы закатить глаза, а мог бы ему подыграть, и обычно он выбрал бы что-то из этих вариантов, но не сейчас. Сейчас его тело сплетено, связано из мягкой-мягкой пряжи, потяни за конец нитки — распустится. И он кладёт ладонь на голову Тецу и пропускает его волосы сквозь пальцы. Куро растерянно млеет от неожиданной ласки и с подрагивающей улыбкой тихонько бодает его лбом в живот. Когда Кенме было восемнадцать, Куроо вернулся домой на зимние каникулы. «Домой» не имело ничего общего с расстоянием, потому что Куроо учился в Токио и жил в соседнем здании. «Домой» относилось ко времени, и к близости, и к негласному договору между ними: игнорировать весь мир, пока каникулы не закончатся. Они сидели на кровати и играли в приставку, так и не переодевшись с утра из пижам, и Куроо сказал: «Смотри, первый снег». «Да хоть последний, поебать», — буркнул Кенма, потому что они проигрывали, и потому что сам он тоже давно уже проиграл в этой эстафете выпавших снегов и не опавших листьев. И не просто проиграл, а проигрался: заложил и сердце, и разум, и все слова — теперь молчать только и молчать, пока коллекторы не придут. Молчать и молчать. «Да брось, пойдём прогуляемся». Гулять Кенме не хотелось вовсе — зачем? Им и здесь хорошо, под одним одеялом, но в разных плоскостях бытия. Куроо — в какой-то геометрической, трёхмерной и тошнотворно реальной: той, где люди умеют друг с другом разговаривать, где жизнь катится по рельсам школа-универ-работа, где пробежки по утрам, свежевыжатый сок, ароматизированные свечи. Вся эта инстаграмная натуральщина. А Кенма существовал в другом измерении, в первичном каком-то бульоне, варится там и варится, ждёт момента, когда придётся эволюционировать из амёбы, чтобы из вредности его проебать. Но Куроо его уговорил, потому что умел делать это лучше всего на свете и потому что Кенма пошёл бы за ним куда угодно, вопрос лишь в цене. Стоимость варьируется от одной улыбки до искреннего «ну пожалуйста». И пусть у Кенмы за душой ничего, чем можно было бы расплатиться, он привык жить в долг. Снег, ещё робкий и неуверенный в своей морозности, таял, касаясь земли. Кенма смотрел под ноги, чтобы не смотреть на Тецу, потому что смотреть на него сейчас — безжалостная пытка. Когда ресницы влажные, по щекам растрескивается румянец, а губы обветрены и не обкусаны (Кенме очень бы хотелось их обкусать). Зимой темнеет рано, и они давно уже не были детьми, но Куроо всё равно вытянул руку, предлагая: хочешь? И Кенма взял его тёплые пальцы в свои. Пока его холодная ладонь оттаивала в руке Куроо, сердце в груди индевело. «Мне твоя мама сказала так делать, — пошутил Тецу. Он, понимаете ли, всегда был шутником. — Ты же знаешь, слово этой женщины для меня закон». Кенма лишь фыркнул в ответ: тогда он не доверил бы себе ни слова. Они прогулялись к каналу, распугали бедных уток и направились вглубь парка, и, вдруг остановившись, Куроо спросил: «Помнишь это дерево?» «Ну». «Что ты тогда загадал?» «Чтоб ты наебнулся», — соврал Кенма. «Хочешь ещё раз попробовать?» — что-то в голосе Куроо заставило его поднять голову и, прищурившись подозрительно, всмотреться в хитрое лицо. Но в глазах его не было ни капли лукавства, лишь скребущая какая-то, дрожащая тоска, и Кенма шумно сглотнул. «Не сбудется». «Думаешь? — спросил Куроо. — Ну, я всё равно попробую». Он разворошил носком ботинка озябшую землю и, наклонившись, подобрал какой-то совсем уж никчёмный листок. И когда он уже начал снимать куртку, чтобы снова полезть на дерево, Кенма схватил его за рукав, и качнул головой: «Фигнёй не страдай». «Но мне надо, чтобы сбылось. Прям очень надо». «Куро». Предупреждение в голосе Кенмы заставило Тецу нервно усмехнуться, и он встряхнулся всем телом, пропустил волосы сквозь пальцы и, на секунду глянув на небо, протараторил: «Закрой глаза, а?» «Чтобы ты запихнул мне в рот этот лист? Нахуй не упало». «Какой же ты сложный… Ну закрой. Пожалуйста». И Кенма закрыл. Куроо, понимаете ли, всегда умел его уговаривать. — Видишь? Первый снег. Кенма скептически поднимает брови: и для этого Куроо стряхнул его с кровати?.. — И что, мне теперь, усраться, что ли? — Я, вообще-то, тут пытаюсь быть романтичным! — Пытайся в другую сторону. — Какой же ты сложный, — вздыхает Куроо и обнимает его, губами касаясь лба. Кенма ведёт головой, устраиваясь щекой у него на плече — мягкий, мягкий свитер. Кладёт руку Тецу в задний карман и приветливо сжимает его ягодицу: здравствуйте, давно не виделись. — А ты знал, что на первый снег надо загадывать желание? «Да ну, — думает Кенма, — сбылось уже всё». — Выдумываешь ты всё. — Я? Никогда. Куроо гладит кончиком носа его щёку, целует краешек губ. И у Кенмы в груди разрывается ручная граната, и осколки шрапнели стекают по рёбрам расплавленной карамелью, и ядерная зима кружит первым пеплом в его лёгких — он выдыхает его в губы Тецу и ничего, совершенно ничего не загадывает.