Марриотт

Антон заходит в номер уставший. Только что он приехал от мамы, которая до последнего не упускала надежды уговорить любимого сына остаться на ночь у них. Но в итоге сдалась, пожелала ему спокойно добраться до отеля и просила поцеловать от нее Арсения. Ну, а это он всегда согласен выполнить. Они бы, может, и остались вместе, как изначально и предполагалось. Но потом, смотря весь вечер на заряженного Арсения, Антон решил не стеснять маму и отчима их намечавшейся горячей ночью. Воронеж всегда приносил облегчение. Родной, в сравнении с Москвой такой спокойный. Он обошел здесь каждую улицу, знает где можно встретить определенный контингент людей и как не наткнуться на бомжей, чтобы более не спускать им пять косарей. Плюсы к карме можно и по-другому заработать. Но самым завораживающим было то, как по приезде в Воронеж менялся Арсений. Сам то из Омска, родным считает Питер, но то, как он расцветает здесь… Не зря же город куража, может поэтому он так отрывается каждый раз, стоит им приехать сюда с концертом или в гости к маме Майе. В номере не горит свет, поэтому, как только Шастун его включает, тут же слепнет от бьющей в глаза яркости. Ему приходится прикрыть лицо ладонью и от этого он не сразу видит, что находится в комнате не один. Только когда слышит шарканье со стороны кровати, будто отмирает и замирает обратно, с приоткрывшимся от удивления ртом смотря на то нечто, что показалось ему. Блядство. По другому не скажешь. Как еще можно описать Арсения Попова, взрослого человека, умного, блестящего актера, лежащего обнаженным в центре кровати и покрытого рыбой. Ненавидимой им рыбой. Антон в ахуе. Он, конечно, уже давно привык к тому, что иногда творит этот мужчина, но даже такое представить не мог. Когда у Антона футбол, Арс предпочитает выгнать его в офис, чтобы он там ел своих обожаемых морских жителей и не вонял потом тиной в их чистой и пахнущей живыми цветами квартире. Ну или просто ворчит и заставляет вызывать клининг, а сам укатывает к Сереже и обещает вернуться, как только Антон разберется с этим зловонным запахом. А тут, блять, лежит. И на нем аккуратно разложена рыба, которую только светлым нефильтрованным запивать. У Антона на такой вид рефлекторно слюни течь начинают и приходится нервно сглатывать, так и продолжая стоять на месте, не удосужившись даже поднять упавшую на пол кепку. — Долго там будешь лужу под собой делать? Разуйся хоть, — ну вот он — типичный Арсений. Такого только валить и трахать и Антон не собирается что-то менять в своих планах. Вот разберется сейчас с внезапным безобразием, и можно воплотить в жизнь задуманное. — На тебя Воронеж плохо влияет. — Это ты на меня плохо влияешь, — снова фырчит, цокая языком, — и на себя тоже. Отомри уже и повернись направо. Антон медленно разувается и скидывает куртку на пуф, стараясь не поворачиваться и упрямо смотрит в пол. Что еще можно ожидать, когда он уже видел вот такое! — Антон, ну остынет же, сам же всегда говоришь, что остывшее можно сравнить с блевотиной. Так Шастун называет только пиво, слишком долго простоявшее на столе без дела. И если сейчас он думает о том, о чем думает, то это пиздец. Полный. Тотальный. Он оборачивается и понимает: Пиздец. Через стеклянную дверь, отгораживающую условную ванную комнату, виднелась белая керамическая ванна, заполненная не водой и пеной с лепестками роз. И даже не просто водой. Она чуть ли не доверху заполнена пивом. И пена есть, все вроде бы по классике. Но сука, пиво! Вдох выдох, и он снова оборачивается к Арсению, который все то время, что Антон провел за внимательным осмотром своей мечты, не отрываясь смотрел на него, следя за меняющимися эмоциями на лице. Он планировал это давно, долго решался и пытался смириться, что ему неизвестно сколько придется терпеть на себе эту гадость. Но зная, как Антон мечтал об этом, отбрасывал все сомнения и возбуждался от мысли, каким станет Шастун, стоит ему только это все увидеть. И сейчас, когда глаза Антона блестят, а сам он медленно крадется к кровати, Арсений понимает, решения лучше не было. Вечерний Воронеж, они вдвоем, завершившийся тур и отсутствие съемок в ближайшие две недели. Он отвлекается от мыслей тогда, когда Антон склоняется над ним и захватывает зубами кусочек, лежавший в надключичной ямке. Это оказывает на Арсения заводящий эффект, и он, тяжело сглотнув, пытается сохранять прежнее спокойствие. Антон жует, глядя точно в глаза, а потом облизывается, подрывая терпение. — Следуя твоему плану, что я должен сделать дальше? Антон видит, как с каждой секундой меняется в лице Арсений и сам едва держится, но если играть, то до талого. — Ты же мечтал о таком вечере, — голос Арса заметно стал ниже и отлаженный не старается скрыть дрожь, — так иди, окунись в пену любимого. Но Антон все еще не пытается снова посмотреть в сторону ванной. Да, это действительно была его мечта. Ну, а что, прикольного же, принять ванну пива, холодненького, любимого. Но сейчас, видя перед собой нечто интересное и еще более желанное, о мечте думать не хочется. Перед ним настолько потрясный и любимый Арсений, возбужденный, наложивший на себя рыбу, что Антону срывает крышу. Он смахивает прямо на постель часть рыбин одним движением руки под непонимающий взгляд синих глаз, а после снова нависает над Арсом, жадно целуя, глубоко, долго. Воздуха не хватает, хочется сдернуть с себя всю одежду, что уже промокла от того, как жарко стало в помещении. Может, Антон просто бредит, но Арсений все еще перед ним, тяжело дышащий и жаждущий новых касаний. И Антон слушает, склоняется вновь и ведет дорожку поцелуев от лица вниз, по шее, плавно переходя на грудь и собирая оставшиеся кусочки рыбы. — Ты решил и на хуй сесть, и рыбку съесть? — раздраженно от нетерпения рычит Арсений, отчетливо слыша чавканье. — Так это же Попова однажды спросили, на меня не распространяется. — ухмыляется, сглатывает и целует живот. — Тогда уберите рыбу, Антон Андреевич, и снимите уже, блять, штаны! И Антон слушается. Ржет, конечно, но убирает оставшиеся куски и тянется снять свитер. Торопливо стягивает оставшиеся вещи, сбрасывает их на пол и тянет Арсения ближе к себе, вцепившись за щиколотки. Тот тихо ойкает и пыхтит, устраиваясь поудобней и тянет подушку себе под поясницу. Знаем, помним, проходили. Антон тянется к тюбику смазки, стоящему на прикроватной тумбе, щедро льет на пальцы, ноги, простыню, за что получает от Арсения по бедру. Ему каждый раз неловко после такого выселяться с номера, зная что они там оставили за собой. Но когда тонкие пальцы нежно касаются входа, становится все равно даже на то, что он рыбой воняет. Он тихо стонет, чувствуя в себе уже несколько плавно движущихся пальцев. После стольких лет Антон все еще остается нежным, когда тема касается Арсения. Потом он, конечно, сорвется и стонать уже будут оба, не обращая внимание на бьющуюся об стену кровать. А пока Шастун рандомно оставляет поцелуи на теле и старается сделать приятно, стимулируя периодически простату. — Готов? — спрашивает хриплым голосом, а Арс в ответ пыхтит на пределе душевных сил. — Черт, Шаст, ну ты еще три-два-один скажи, как при пуске раке… О господи блять! — Ну, тогда поехали! Он знает, что Арсений любит закидывать свои блядушные ноги на его бедра, выгибаться в пояснице получше любой гимнастки и закатывать глаза на пике. Он знает, как нравится ему шептать в одурманенном состоянии его имя, срываясь на стоны. Антону это тоже нравится, поэтому он входит, стремительно набирая темп и делает все, что так любит его партнер. Арсу судорога тело сводит во время оргазма, он тянет Антона к себе, целует, прижимает ближе и загнанно дышит, не отпуская, пока в глазах не перестают сверкать фейерверки. Шасту едва хватает сил выйти и бросить презерватив на пол, прежде чем он заваливается на кровать и думает, стоит ли вызывать скорую, если уже в тридцать после секса у него предынфарктное состояние. Они лежат так долго: зацелованный Арсений, на теле которого смешались засосы, красные полосы от щетины и блеск жирной рыбы, и Антон, уставший, влюбленный, а главное такой счастливый. Он в родном городе, рядом любимый человек, а в ванной его ждет целая ванна светлого нефильтрованного, которого потом только охладить останется, да выпить. А пока Арс не видит, можно выловить оставшиеся в смятой простыне куски рыбки и съесть. Чего добру пропадать, правда ведь?