панацея

Адель раньше смеяться умела искренне, без надрыва. Так, чтобы в груди не кололо болезненно иглами чьих-то красивых/лживых фраз и громких/пустых обещаний. У неё за рёбрами когда-то был живописный густой сад, теперь догнивают последние плоды с иссохших деревьев. Адель, к слову, больше не больно. Адель, в целом, теперь никак. У девочки-воспитанной-как-истинная-леди за натянутыми как струна лопатками раздробленное в мелкую крошку четырёхкамерное, дрожащие в треморе ладони и несвойственная для её возраста тахикардия. Аделаида Ланкастер когда-то отчаянно хотела жить. Судьба решила иначе. *** Если бы кто-то однажды решил бы спросить у неё, когда стрела амура больно пронзила её сердце, она, скорее всего, не смогла бы ответить на этот вопрос. Не потому, что скрывала это или боялась признаться. Просто одним вечером задав себе его, она поняла что совершенно не помнила себя до него. Казалось, что Аделаида Кэтрин Ланкастер начала своё существование лишь когда впервые встретилась взглядом с его свинцовыми глазами зыркающими на всех с детским высокомерием отбивающимся в серости радужек. Они никогда не были друзьями. Старательно прикидывались ими, но каждый из них понимал что это лишь нелепая ложь. Её другом был Блейз. С ним было легко, не было нужды в том, чтобы выглядеть роскошно-идеально всегда. Блейз был харизматичным и красивым, но не вызывал той степени симпатии когда что-то кличущееся бабочками трепетало в брюшной полости. Драко был моментами пугающим и скрытным, но до тупой боли в груди желанным. Холодная платина его волос, стальной завораживающий взгляд и острые углы лица всегда притягивали её слишком сильно. Настолько, что она осознанно резала нежную кожу ладоней о точёные скулы, обжигалась мягкими тонкими губами и тонула-тонула-тонула в дымчатом стальном взгляде, отталкивая все тянущиеся к ней руки помощи. Она уже давно была обреченна. Адель год до восемнадцати, когда она окончательно перестаёт быть ребёнком. Не то, чтобы она им когда-то была, но осознание этого больно бьёт кувалдой по голове и горит яркими огнями на внутренней стороне век. У неё на левом предплечье уродливо-аккуратно расстягивается клеймо, что жжёт циркулирующую по венам кровь, а в грудной клетке сплошное месиво из раскрошенных рёбер и перебитого в фарш фиброзно-мышечного органа. Но Драко словно сильнейший анальгетик глушит режущую боль своим «Я рядом» и целует-целует-целует, пуская по синюшным сплетениям сосудов морфин. Адель погружается в него с головой, утопает на дне ртутных радужек глаз, не чувствуя дна под ногами. И она мается/мучится/стонет и воет, когда в поле зрения попадает мальчик-перфекционизм. У него в каждом отточенном движении, ровно сказанном слове и ледянящем взгляде сквозит идеальность, что крошит рёбра, ломает позвонки и рвёт артерии своими белёсыми ровными зубами. Он единственное идеальное в её жизни от которого не выворачивает наизнанку. *** Ей восемнадцать, когда сердце мгновенно перестаёт циркулировать кровь и замирает. Драко привычно спокоен и рассудитилен, когда озвучивает то, что для неё сродни смертельному приговору. Её палач слишком безжалостен и жесток. Он уходит тихо, прикрывает за собой дверь и, кажется, шепчет отвратительно-сожалеющее «Прости». Никакого «я тебя не брошу» или «только вместе». Никакого смазанного влажного поцелуя и шёпота прощания и прощения. Ни-че-го, кроме сдавливающего горло отчаяния и агонии в прогнившей насквозь душе. Он забирает с собой вырванное из грудной клетки сердце, оставив кровоточащую дыру и проломаные рёбра, что при каждом последующем вдохе пробивают лёгкие. Она хочет кричать. Умолять его остановиться. Умолять закрыть чёртову дверь и больше никогда не оставлять её. Сказать, что она будет для него кем угодно. Любовницей. Грязным секретом, тайной скрытой под семью замками. Но не произносит ни слова. *** Адель двадцать, когда демонстративно жизнерадостная Астория-уже-не-Гринграсс насмешливо смотрит на неё с обложки колдографии, поглаживая свой округлившийся живот пока тот, кто давно под кожей касается губами линии роста её волос сзади. Перманентность её «люблю» не оттирается со стенок её черепной коробки даже разъедающим глаза ацетоном. Она пыталась. *** Адель двадцать один, когда она ему больше не пишет. Сжимает ладони до побеления костяшек, рвёт жёлтоватые листы и трёт грудную клетку в которой что-то всё ещё слишком сильно болит. Проглатывает душащие рыдания, выжигает чёртову недолюбовь жгучей янтарной жидкостью и горьким дымом, что до боли сжимает лёгкие спазмами. Она обещает себе отпустить. Перестать помнить то, как приятно-болезненно сжималось сердце в грудной клетке когда её аномально-холодный мальчик плавил прикосновениями металл её чувств. Как он своим стальным взглядом пускал ей по венам расплавленный свинец, но вырабатывающийся адреналин в крови глушил фантомную боль в теле. А ещё обещает запомнить. То, как ледяные ладони бесспорядочно зарывались в гладкие ониксовые локоны, оттягивали пряди на затылке и сжимали до лёгкого покалывания. Как сухие губы впивались в её, лихорадочно терзая. Обещает запомнить его тысячами осколков ядовитых фраз под рёбрами, затёртой до дыр книгой с (увы) не счастливым финалом и колюще-режущей болью где-то в грудной клетке, но конечно, не в сердце. Драко обещает себе не забыть даже если однажды не сможет вспомнить собственного имени, когда незаметная для всех седина покроет платиновые виски. Удержать в голове то, как обсидиановые глаза мутнели от его прикосновений. Как под шершавым эпителием языка ощущалась её бархатная бледная кожа. Он обещает закорковать её в своей памяти несбывшейся заветной мечтой, недостижимой целью и больной лихорадкой от которой трясёт по несколько суток. Драко трясёт уже много лет. Адель радоваться бы этому, только неровные рубцы на теле и аккуратная, едва заметная прострочка на четырёхкамерном аппарате за рёбрами болят/зудят/саднят, пока сырой воздух продувает вспоротую грудную клетку. *** Аделаиде Кэтрин Ланкастер двадцать пять, когда она лихорадочно пытается забыться в слишком чужих руках. Она не запоминает имён и фамилий, концентрируясь на мелькающих перед глазами платиновых прядях. Или стальных глазах. Или острых скулах. Адель отчаянно ищет в каждом из них что-то напоминающее того всё ещё до боли любимого. На его имя у неё уже несколько лет наложено вето. Словно это поможет переболеть. Ей всё ещё двадцать пять, когда она во время очередного недо-свидания пересекается взглядом с кристально-янтарными глазами за соседним столиком. *** Аделаиде Кэтрин Нотт тридцать, когда в груди непривычно легко, а в черепной коробке тихо. У неё в грудной клетке склеенное по кусочкам сердце, стянутые рёбра и красивый цветущий сад. Адель снова умеет смеяться искренне.